— Перестань, надоел! — возмутился Паук. — Сколько можно мозги компостировать?!

— Так ведь я не о Боге и не о герое!

— Это тебе так кажется. У тебя же любое слово — то ли проповедь, то ли дурацкая пропаганда! Замолчи, наконец! — Вот и поговорили.

В паузе оба как будто считали секунды. Разбивали на мелочь протяжённое время до смерти. Честер хотел помолиться, но не получилось. В сердце засели иррациональные страхи: стоит ему обратиться к Господу, как Паук завизжит, что нельзя уже больше о Боге!.. Так и будет, наверное. Хоть какая, казалось бы, разница?..

Разница в том, что Паук в тишине не особенно свирепеет. Просто ждёт, когда станет невмоготу сопротивляться «теневику». В этот миг он уж точно убьёт молчаливого Честера. Но говорливого Честера он уничтожит раньше. В общем, с поправкой на время, итог-то один — дистанционно задушит, как бедного Митча. Голову тоже открутит — возможно, что и не посмертно.

Честер всё же не выдержал:

— Ну а смысл так молчать? Может, я потихоньку пойду?

— Жить надоело? Могу ведь и заживо… голову.

— Хороша твоя жизнь. Тупо ждать, когда время пройдёт…

В этот момент Паук, наконец, взорвался:

— Что, спешим?! Ну, козлина, ты сам меня вынудил!

Вслед за репликой, хищным движением кисти он потянулся к Честеру. К самому горлу — всё тот же стереотип.

Честер, как мог, отшатнулся, но безразмерная длань чёрного «теневика» до него дотянулась. Он попытался своими руками отбросить демоническую конечность, да куда там: в ней не было материального содержания, кроме, разве холодных участков на кончиках пальцев, ухвативших за горло.

— В том-то и дело, — забавляясь, сказал Паук. — Эта штука, прикинь, вообще нереальный призрак, но гляди, как я круто реально тебя душу! А зачем я душу? А затем: не люблю разговорчивых.

5

Спорить долго, а делать, как оказалось, быстро. Подрулили к Центральному банку Юрбурга. Олаф, умеющий предугадать желания Лоренцера оказался у банка точь-в-точь к окончательному решению седоков в герметично закрытом салоне.

Чтобы подняться по лестнице банка, Каю пришлось напустить на себя самоуверенный вид — за неспособностью изобразить солидный. Мог бы подбавить солидности — и костюм позволял — да вот не было времени тренироваться. И привыкнуть заранее к ощущению тяжести, коим веяло от ступеней, дверей, стен, полов, потолков, от столов, от конторок и роскошных светильников суперчванливого финансового монолита.

Шествуя по гранитным ступеням к тяжёлым дверям, Кай себя чувствовал маленьким насекомым и с напряжением ждал перехода от невесомости к гравитации. Двери, однако, легко распахнулись — и входные, и суперстеклянные двери отделов. Точно так же, казалось, распахивались и сердца персонала — а ведь Кай предвкушал столкновение интересов, представляя, сколь крупную сумму наличных придётся забрать из хранилища, да ещё применить её с подрывными враждебными целями…

Выдали. Предоставили чемоданы. Ни о чём не спросили, как будто не интересно. Интерес-то отбил магический код набранный Лоренцером на приёмнике голокарт. На особом приёмнике для Галактического Альянса.

С чемоданами банк покидали в непринуждённости.

— Дальше — к тюрьме? — спросил Кай.

— Нет, всего лишь к её начальнику. Деньги к нему на рабочее место никто не возит. Встреча пройдёт по нейтральному адресу, таков ритуал.

Кая на сей ритуал приглашать не стали. Даже к гостинице не подвезли, остановили машину в случайном месте. Но вот Сантьяго пообещали к нему доставить.

6

В ситуациях несправедливости нет иного исхода, как уповать на Господа. А уж на Парадизе, в замке у Паука несправедливость нашла отвратительное прибежище!

Мало было больной головы, мало было клешни на сердце, так теперь и на горле холодные пальцы: издеваются, давят, ярятся — за что, за что?!

А Господь попускает. И грехов не найдёшь, чтоб вполне оправдать совершаемую экзекуцию.

Честер пытался разжать нечестивую хватку на горле, а Паук с интересом смотрел. С омерзительным, подленьким интересом.

Отчего же меня? Отчего не его? Кто, как не он, заслужил мучения?!

Но игра продолжалась всё в те же ворота. Увы. И продлевал её только садистский азарт одержимого уголовника.

— Ручками, ручками! — мелко хихикал Паук, исподтишка подсказывая движения. — Так её, тень! Ногами её, ногами!

Хватка на горле постепенно ужесточалась. В некий момент Честер даже отметил, что не чувствует больше ни сердца, ни головы. Только злостный захват отвратительным теневиком.

А потом он увидел, что тень сделалась неоднородной. Возле горла уже не одна загребущая кисть, а как минимум три. Будто вылезла встречная тень и пытается первой мешать. И откуда же вылезла? Да, похоже, из Честера. Правда, эта, вторая фигура «теневика» маловата, пока не выросла. Но ведь борется же, старается же бороться!

С изумлением он обнаружил, что отчасти уже управляет действиями меньшей тени. В точности, как и Паук, на расстоянии. Правда, тень незначительна и расстояние невелико, но ведь это же повод для надежды на лучшее!

Жаль, и тени друг друга никак не могли зацепить, хоть, по-видимому, старались. Если рукой не заденешь, то как же воздействовать тенью руки? А воздействовать надо… скорей!.. Как-никак, кислород!..

— Ха! — чуть презрительно бросил Паук. — Я гляжу, что и ты, проповедник, тоже пригрел такого же вот чертяку! Вот кто правит тобой: никакой не Господь! Больно мал. Исключительно чёрен!

Честер пытался произнести: «Господи помилуй», — но ни сипения из перекрытого горла не раздавалось. Впрочем, Господь, он же слышит и так, без сотрясения воздуха.

А Паук всё иронизировал:

— Поздравляю, зеонский святоша! Видал, чего выплыло? Это ты меня думал ещё осуждать? Погляди: твой темней моего! Да гляди же, пока не сдох: твой и правда темнее… Но зато у меня много круче, чем у тебя: мой здоровенный, а твой — недоношенный карлик!

В этих словах, Честер вынужден был согласиться, проступала печальная и досадная правда. Да, всё так: он такой же урод, одержимый демоном, и добро бы хоть демон был крепким, а то — ерунда…

Его ноги уже отрывались от пола, демонёнок ничем не умел помешать. Почему он так мал? Он, наверное, не накормлен. Вот Паук своего кормил жизнями прихлебателей…

А затем, уж совсем неожиданно, соотношение изменилось. Честеров теневик резко прибавил в росте. Вот в чём дело: да Честер его просто дальше не посылал. Концентрировался на обороне, все движения тени направлял на несчастное горло.

А вот если вот так? Честер движением рук задал теневику новую цель на другом расстоянии, а его теневик в ответном порыве ухватил самого Паука.

— Эй! Перестань! — засипел уголовник. — Я за это тебе… — Но придумать не смог ничего убедительней смерти, уготовленной несколько ранее.

Честер не стал размышлять, не желал измываться над жертвой. Деловито и скоро свернул Пауку башку. На девяносто, сто восемьдесят, двести семьдесят…

Завершив оборот головы соперника, Честер грянулся об пол — свалился из-под потолка, вознесённый туда волевою паучьей привычкой. Но почувствовал вовсе не боль от удара, а почему-то — прилив энергии. Да какой: омерзительный до тошноты, словно пришедший в итоге кровавого вампиризма.

Насосался не он. Теневик насосался. Но ведь Честер не отграничен от теневика. И наружу его выпускает на тошнотворную, полную грязи охоту. И принимает назад — не может уже не принять — в отвратительной сытости. И насыщается чем-то таким, какое назад не выблевать. Подлой стихией, энергией крови, жаждою смерти.

Тем, что на сердце уж более не запереть, да и в мозгу, как бывало, никак не спрятать.

Ибо та мерзость и гниль демонизма, что сожрала Паука, ранее в целом добропорядочного уголовника, богопротивная гадость, которая довела его до череды человеческих жертвоприношений…