А ничего, что Альянс охраняет краденое? Артефакт, как-никак, принадлежал факультету. Эти ребята уж слишком превознесли легитимность своих расхитительных актов…

Вслух — другое:

— Если Альянс так нуждается в скором уничтожении демонических сущностей на Эр-Мангали, было бы безответственно не попытаться его приблизить. — Это с намёком на то, что любой, кто откладывает окончательное решение, связанное с применением Сидской Короны, тот идёт, дело ясное, против Альянса. Эх, держитесь, нарушители однородности!

— Хорошо, — буркнул Берт. — Нам действительно надо хранить Альянс, например, от беспринципных выскочек наподобие Фенбонга. Мне, пожалуй, и правда придётся на это пойти… — Он помолчал, после выплюнул с ожесточением. — Всё бы было совсем хорошо, если бы ты пёкся о благе Альянса, как о том говоришь!.. И, однако, мы знаем, что это не так. Ты себе на уме, выполняешь программу Гарриса. Наш великий Альянс для тебя лишь попутный ветер. Ты не служишь ему, не служишь великому разуму. Ты чудовищам служишь в прорицании мракобеса! Мне, поверь, очень жаль, что прогностическая машина указала опять на тебя.

Кай ввернул:

— Что опять-таки подтверждает объективный характер прогностики.

2

Разговор с Пауком мало-помалу склонялся в деструктивную сторону — да, как и многие разговоры, в которых Паук участвовал. А вот фразочка «Ты и сам ведь не ждал, что сумеешь уйти живым?» стала почти поворотной. Сделалось ясно: Паук и его «теневик» до сих пор не убили его в основном потому, что недавним страданием Митча вполне насытились.

Но насыщение — ситуативное состояние. Долго ему, вероятно, не задержаться. Сам разговор — только способ отсрочки, позволяющий Пауку занять сколько-то времени перед будущим (и неминуемым) принесением жертвы «теневику».

— Жертва демону — это не жертва Богу, — произнёс было Честер, но понял, что такими словами атеиста не больно проймёшь.

Хорошо, что Паук его предупредил:

— Эй, ещё одна проповедь, и ты встретишься с «теневиком» без отсрочки. В сучьем Зеоне своём нагружать надо было послушников.

Сделалось страшно: вдруг Честер сболтнёт лишнее слово? Но положился на Господа: Он упасёт от бессмысленного проповедничества.

Если религия в их диалоге теперь под запретом, то моральное чувство в отрыве от воли Господней, то есть воспринятое в качестве самоценности…

— Ты опять от меня защищаешь беднягу Майка? Бесполезно, придурок! Судьбина его такая. Понял-нет? Нафига меня просто злить? Я сказал уже, что не прав! Ну так что тебе нужно ещё?!

— Ты бы мог…

— Ничего я не мог! Эту дрянь теневую не переупрямишь, понял? Можно просто для вида немножко посопротивляться. А потом всё равно посылаешь людей, чтоб добыли голову Майка. Как иначе? Видно, тебе никакая мразь не сдавливала мозги!

Честеру мразь как раз-таки больно сдавливала. Но ведь не стоило даже упоминать: уголовники люди вполне себе закалённые, их никакими болячками не разжалобишь. Да и всякая боль у людей в стороне много легче и веселей своей собственной боли.

Он вздыхал:

— Хорошо. Не скажу ни слова о Майке.

Ни о Господе, ни о герое. Как бы только ему не забыть… Не забыть позабыть эти самые важные темы, неприятные для Паука.

И, как будто срослось: не забыл, позабыл.

Нет, подчас вспоминал: не без фиги в кармане. Исподтишка Честер всё же старался взывать к справедливости уголовника. Зря. Уголовный практический разум хоть и строг в поддержании криминальных традиций (вопреки беспределу анархии), но и полон различных ухищрений, позволяющих беспредельничать, если никто не видит. А уж тем более — в той терминальной стадии симбиоза с «теневиком», о которой Паук то и дело ему проговаривался.

— Ты же понял, что я — это больше не я процентов на девяносто? Подчинила меня теневая вонючая погань! Эти липкие пальцы на сердце… Ух, я б их поотрывал! Но никак: моё сердце у них глубоко под ногтями!

— Но с десятком процентов ты тоже бы мог бороться!

— Это верно. Ты снова прав. До последнего — это бы было и фартово и по-пацански… Но откуда ты взял, что сейчас говоришь с десятью процентами, а не с теми, которых, ты понял, уже девяносто?

— Я надеюсь на десять. Мне остальных не надо.

— То есть, ты срал на мои девяносто процентов?

Да уж, Паук был истинным мастером, чтобы подлавливать собеседника. На девяносто процентов покойный авторитет.

3

Колесили в машине по городу. Олаф вёл безучастно, выбирая маршрут по своему разумению. Кай и Лоренцер спорили, даже уже торговались. От возможной прослушки их торг закрывал генератор шума.

Лоренцер долго сдавался. Долго и поэтапно. Кай же — давил. Не умел, но успешно давил. Этот успех, если принять концепцию мира от мракобеса Гарриса, объяснялся влиянием героического назначения. Дескать, герой, он таков: от него по реальности далеко-далеко разбегаются концентрические круги. Подчиняя весь мир и другие, альтернативные очаги вероятного героизма…

Правда, Гаррис об этой концепции «кругов на воде» не говорил до сих пор ни полслова, но ведь всё-таки Кай её не придумал, а реконструировал. Потому и не станет претендовать на авторство.

Авторство — пыль. Вот практическое значение. Представляя круги перед внутренним взором, Кай успешней влиял на Лоренцера.

— Что ж, допустим, — задумчиво молвил агент-супервайзер. — Пробуем вытащить этого твоего мастера боя Сантьяго с тем, чтобы он предоставил нам план быстрой добычи Короны. Что нам для этого дела понадобится?.. Ну, для начала — достаточный кэш. Кох принимает только наличные деньги, это его, скажем так, многолетний принцип. Значит, придётся снимать их с твоей голокарты, но ухитриться не вызвать особенных подозрений. Где это сделаем? В Юрбургском Центробанке. Больше нигде этакой суммы не выдадут. Но, чтобы выдали без вопросов, надо будет ввести код совершенной секретности. Код увидят — никто ничего не спросит.

— Да, так что мне ввести? — разогнался Кай.

— Мне придётся вводить, — проворчал помрачневший Лоренцер. — Этот код мне нельзя никому доверить. В общем, едем теперь к Центробанку — непременно вдвоём.

— Очень здорово! — Кай поддержал это доброе начинание.

— Нет, не здорово. Мне постфактум придётся писать объяснительную. Самое позднее — под конец финансового периода. Нам с тобой к тому времени хорошо бы достичь хоть каких-нибудь результатов. Ну, по зачистке от демонов Эр-Мангали. Если выйдет не так… — Лоренцер замолчал, подавившись мыслью.

— Будут репрессии? — подсказал ему Кай.

— Вроде того. Снова пошлют на такую миссию, что покажется не веселее, чем ссылка.

— Как на Эр-Мангали? — Тут не удержишься от иронии.

Лоренцер уточнил:

— Как на Эр-Мангали, запечатанной «Карантином».

4

Видит Господь, с одержимым по-доброму долго не поговоришь. То есть, можно и долго, но смысла в беседе не будет. Много ли толку в попытке его развлекать, соглашаясь заранее с тем, что в конце диалога тебя ждёт неминуемое превращение в винегрет? Нет, не много: ты стать винегретом не хочешь, ибо жив и хотел бы ещё продолжать в том же духе.

И, раз так, ты задумаешь хоть к чему-то его склонить, но он этого не допустит, ибо сразу почует чутьём своим демоническим. И нахмурится, выражая неудовольствие. И заявит, к примеру, о «первом предупреждении». Всякий садист норовит тебя предупредить, чтобы ты не забыл тревожиться.

Скажем, Паук. Он в своих действиях однообразен, словно молот убийства — нет вариантов, чтоб вытворить что-то другое, но притом он чувствителен до пронзительности, будто внутри заключает остро отточенный скальпель. Ибо без скальпеля не накрошить винегрет.

Из тебя, на потребу демону.