5

И сбылось.

На «Антарес» заглядывал хранитель музея Марк. Развлекал его только доктор Мигель Гонсалес. Эстебан и Альварес — те заперлись в рубке, будто бы их и нет (Марку их в самом начале не показали), ну а Гаррис — он мог бы и появиться, да жаль было тратить время, посему и сослался на нездоровье, извинился повежливей.

Собирался уйти в далёкий провидческий поиск, но не тут-то было. Гаррис невольно принял участие в коммуникации, от которой надеялся уклониться. Он отключил все приборы связи, но провидческий дар не обманешь, он действует и без приборов.

Ну а дело-то в чём? Разговор у Гонсалеса с Марком как свернул на его персону, так на ней и остановился.

— Заболел? — переспросил хранитель. — Интересно, что это с ним.

— Полагаю, депрессия, — отвечал ему доктор Гонсалес. Хоть кругом же неправ: его Гаррис, как будто, не спрашивал о диагнозе; да и диагноз неверен; да и верен бы был — где же конфиденциальность?

— Ты, наверное, прав, — поддержал и старик-хранитель. — Нудное дело торчать в этих консервных банках. Можно даже сказиться, а депрессия — та обеспечена. Вот один, знаешь, тоже, присматривал здесь за прогулочной космояхтой, так, представь себе: за полгода зачах и повесился. Хорошо ещё, вы здесь остались вдвоём. Этак можно развеселить. В этом деле главнейший рецепт: много знать анекдотов. Ты расскажешь один; твой товарищ заржёт, пока ржёт — и депрессии нету.

— Он анекдотов не любит, — заметил доктор.

— Ну так надо скорее развить ему чувство юмора! Кстати, самый тупой человек хоть от чего-нибудь, да захохочет. И тогда всю депрессию — как языком лягушка...

Вот такой разговор. С первого взгляда, хранителю просто хотелось поболтать хоть о чём-нибудь. На любую, пускай депрессивную тему, но время убить. Но с другой стороны... Гаррис помнил, что Марк показался ему человеком нелюбопытным. Его новое поведение представляло собой загадку. И ещё один штрих: о депрессии и анекдотах Марк говорил не без скуки.

Что ж, раз так, принял решение Гаррис, надо будет теперь поработать с несказанным. Ибо сказанное — это полная же ерунда. Марк пришёл, наболтал языком с три короба, да к тому же остался визитом не слишком доволен. Знать, болтал не о том. Знать, о нужном спросить не решился.

От Сизифа пришло понимание (да, ничуть не от Экклезиаста — слишком мелок сам повод).

Вот в чём дело: хранитель по-прежнему нелюбопытен. Любопытна зато деревня. Та, за лесом, у которой и космодром.

В той деревне случались различные происшествия. Например, прилетали и заходили космопираты. Давешние, побывавшие также у Марка. Вроде, кто-то был Длинный, а остальные короче. И вели себя нагло и малокультурно, вполне по-пиратски, то есть крестьянок насиловали, сундуки обносили, а пастуха убивали. В общем, ценные вещи пропали из сундуков.

А потом и пираты пропали: перестали людей навещать. Деревенские ждали, даже забеспокоились. Мало кто верил, что пираты возьмутся за ум и поступят по совести. А потом как-то раз находят пиратов мёртвыми — где-то в пещере возле лесной тропинки. Стало ясно тогда, что в деревню они не придут. А ещё в той пещере сыскались все ценные вещи. Правда, люди в деревне не сразу решились их взять. Как-никак, вещи краденые, а значит, уже не свои. Вот когда бы им кто-то назад подарил — взяли бы сразу с поклоном и с благодарностью.

Тут и вспомнили люди, что ходили здесь мимо чужие. Не пираты, как будто, но тоже космопилоты. Вот вопросами, не видал ли он этих чужих, фермеры и донимали Марка. Мол, уверен ли он, что они уже улетели. Мол, не думает ли, что вернутся, чтоб вещи забрать... Он, чтоб считалось, тогда и зашёл в «Антарес». Но вопросов не задал: показалось невежливым.

Ладно, что Марк не треплив — это, в общем-то, хорошо. Что деревня болтает — гораздо хуже. А вот лучше всего, что дошла до «Антареса» весть о походе Кая и Честера. Сами-то точно не станут ни возвращаться с отчётами, ни рассылать сообщений об успехе своих шагов.

6

После визита хранителя доктора словно прорвало. Специально явился в каюту Гарриса, чтобы высказать недовольство. Мол, сюда прилетели лишь по совету провидца. Мол, сидим не на самой удобной планете и неизвестно зачем, ждём неизвестно чего, да и чувствуем себя глупо, а провидец ещё до сих пор не объяснился по-человечески. Можно ли не почувствовать раздражение тем, что провидец излишне занят? А особенно занят — во время приёма гостя, полного скуки, причём обоюдной. Потому, если Гаррис упорно не хочет посвящать экипаж в свои думы, то пускай он возьмёт на себя самый малый посильный труд: лично встречать на борту хранителя Марка.

Смысла в речах у Гонсалеса было немного, в основном же — эмоции, сублимированные до сарказма.

Гаррис, подумав, ответил раздражённому доктору в основном на невысказанное, чем и сумел погасить пожар. Поиск в невысказанном главного очага возгорания лёг на плечи Сизифа; Сизифу-то не привыкать.

Вот что Гонсалесу больше всего досаждало: гибель своей империи. То, что за долгие годы прозябания на карантинной планете, он никак бы не мог повлиять на такую судьбу, почему-то с него не снимало ни доли ответственности. Вероятно, её передал ему коммодор Гуттиэрес. Передал в полной мере, без расчисленья долей.

И теперь-то бездействие представлялось Гонсалесу (как и другим имперцам) состоянием крайне постыдным. Словно сдать свою личность на старости лет вместе с «Антаресом», полуразрушенным, но пригодным ещё для боя, в жалкий музей на посторонней планете.

Правда, на крейсере, ловко объявленном экспонатом, даже не выхолощены орудия, только что нам с того, если выхолощен сам экипаж?

Хлёстко, обидно, самокритично, болезненно, совестливо. Доктор Гонсалес частенько бывает сердит в основном на себя. Зря другие считают, что он самоутверждается. Просто нравственный груз Гонсалес готов разделить — как особую ценность.

Гаррис напомнил ему:

— Духу империи Сант-Амазон Эскобар я обязан жизнью. Нас тогда с Трентоном вы защитили близ Эр-Мангали, приютили на крейсере. Коммодор Гуттиэрес отдал свою жизнь, сохраняя наши. Я это помню и не могу не учитывать в предсказаниях.

— Это радует, — сухо заметил Гонсалес, — но, по факту, мы всё ещё прячемся в этой норе и возрождения нашей империи не приближаем.

Гаррис вздохнул:

— Что бы дало свидетельство о приближении? Только драка с войсками Альянса на бывших её границах?

— Для начала — хотя бы разведка. Мы могли бы сейчас, вместо длительного ожидания...

— К сожалению, нет, не могли. Я недавно узнал, но та область пространства, которую контролировала империя, за исключением разве планеты Эр-Мангали...

— Стережётся Альянсом? — промолвил Гонсалес с сарказмом.

— К сожалению, нет. Отвоёвана Сидом. И находится ныне в зоне, так скажем, технически недоступной.

Новость о сузившейся Эйкумене удивила Гонсалеса, хоть и не скажешь, что Гаррис ничего о ней не говорил. Да, не подчёркивал факт невозможности преодоления. Не уточнял, что империя Сант-Амазон Эскобар ныне по ту, а не по эту сторону.

— Значит, и крейсер «Антарес» совсем не имеет шансов туда проникнуть?

— В настоящее время — да. В будущем шансы появятся.

— От чего это будет зависеть?

— От миссии Кая.

— То есть, от миссии в Юрбурге?

— В Юрбурге ключ, — Гаррис решил перейти на язык метафор. — А замки, главным образом, на планете Эр-Мангали.

— Если так, то зачем же мы стартовали оттуда? — Доктора явно весьма впечатлил тот факт, что горнорудный мирок, ранее замкнутый «Карантином», стал последней доступной полёту планетой, хоть когда-то принадлежавшей с бывшей его империи.

— За ключом. Разумеется, за ключом.

— Верно. Ну да, мы подвезли Гильденстерна... Значит, теперь ожидаем его из Юрбурга, чтобы снова подкинуть на Эр-Мангали?

— Нет, — сказал Гаррис. — У «Антареса» миссия более важная, чем развозить по локациям супергероя. В чём она заключается, я доселе не понял. Но уверен в одном: крейсер важно пока не светить, чтобы его преждевременно не утратить.