Жаль, что Флоресу не прикажешь верно отреагировать.

2

Рабен глупо прождал – и дождался: Флорес выслушал всех и решил возглавить процесс. Это значит, прощайте, все запланированные результаты следствия. Флорес не в курсе деталей, не в курсе мелких интриг, а подсказывать их ему – выйдет себе же дороже. Быть бы раньше таким же умным, как стал теперь. А ведь знал же Флореса, знал!

«Всем молчать!» - бросил Флорес небрежно. Не для того ведь сказано, чтобы Рабен пытался перечить. Это Флорес, и надо с ним тонко.

Разозлить его очень просто, да вот сложно умиротворить. В те моменты, когда начальник колонии деревенеет, он становится истинным ужасом Эр-Мангали, нечувствительным ни к каким доводам разума. Лучше не доводить. Ну, во всяком-то случае, лучше не самому…

Да и от Диаса или Маданеса всенепременно по тебе же отскочит.

Потому-то пришлось осторожничать даже тогда, когда к Призме был послан робкий тщедушный Ортега – и зачем? - чтобы с глупой бездарностью сдать чуть ли не всё, что призвано быть аксиомами этого следствия. Сдать позорно, трусливо, тупо. Между делом, нарушив и уговор с Мендосой. А нарушить его – чревато, чревато. Потому что Мендосе не так уж и интересно копать под Родригеса, он ведь видит себя только здесь, на Ближней, и чью голову ему подавай, как не голову Ральфа Стэнтона? Нет уж, любая другая башка Мендосе не интересна…

А потом было так. Флорес, играя в честность и беспристрастность следствия взял и принял ту версию, что пришла от Перейры, а от Ортеги не принял. И вдобавок решил прояснить идею о том, отчего же противные зомбаки появляются под Бабилоном с такой регулярностью. А Ризенмахер – а что ему: он возьми, да и проясни. И, когда прояснял, прозвучало такое, от чего Рабен просто завис в нерешительном перепуге.

Он почувствовал… Жутко припомнить, что он тогда почувствовал, и в слова не перевести – состояние было невыносимо иррациональным. Ощущал же совсем неуместную тошноту. Под ногами как будто шаталось перекрытие галереи. Волосы на вспотевшем черепе ощутимо приподнимали крайне опасливые мыслишки. Как бы всем нам отсюда не навернуться, а?

Ризенмахер сказал… Нет, сначала подумал, потом осмелился, но затем произнёс, да ещё и в присутствии Призмы. Он сказал… Ну, короче, сказал про Н-связь. Прямо так и сказал, что Н-связь, дескать, связана...

Каково, каково было всё это выслушать Рабену? Нет, ну каждый же знает, а Флорес – он знает особенно, что идея о связи Н-связи и зомби – это камень в его огород. И не маленький камень – Сизифова каменюка! Та, которую Рабен исправно катит – ну, практически с той поры, как в начальники над горнорудной колонией Эр-Мангали выбился Флорес.

Всё катил, всё старался, всё сам, никого не трогал, сам за всё отвечал – и вот, представьте, награда!

Это что же, теперь, вот так вот, подозрительным будет Рабен? И всех зомби, спокойно сожжённых под Бабилоном, на кого же теперь повесят? Ну да, на него. Между прочим, нечестно. Ведь стоит притом учесть, что сам Рабен-то их, зомбаков, не встречал вообще ни разу. Даже не знает, толком не знает, как выглядят… Ну а что, ну а как – не начальническое же дело штамповать зомбяков для Н-связи. Это дело – известно чьё: курносого Пепе. Ну и Приста, который достал уже этой своей Маммоной, чтоб ей полностью девальвироваться, этой подлой суке!..

Ну а Рабен… А Рабен-то что? Он же руки не пачкал, он не видел, он не о чём не обязан знать… Не обязан-то не обязан, но вот знал, или нет? Точно даже не скажешь… Хорошо бы сказать уверенно: «Всё напраслина, я не знал, это Пепе и Прист!»… Но позволит ли Призма? Может статься, что и позволит, а может, и нет…

Кто её, Призму, постигнет, насколько она правдива?

3

Рабен тихо заткнулся. Укрылся от Флореса за колонной и сидел тихо-тихо, не выступал. Настроения не имел вести себя громко. И всё думал: ну надо же, как себе удружил! Вроде, сам же велел стибрить Призму Правдивости – так зачем же её применять? Да ещё в непосредственной близости от себя же! Вот бы спрятать её, да подальше! Да зарыть на такой глубине, чтоб оттуда уже никакая тварь бы не раскопала…

Уж тогда бы он был спокоен. Уж тогда бы он всем говорил, что в явлении зомбяков невиновен; говорил, не боясь, что от ужаса задрожит голос. Говорил бы: подай мне сюда Призму Правдивости! Как, Бенито, а что случилось? Неужели какой-нибудь злоумышленник обнаружил её и украл? Ой, Бенито, какая жалость!

Или нет, Призма слишком опасна. Это значит, что важен мораторий не только на Призму Правдивости, но и на её же именование. Что за Призма? Бенито, забудь, не расстраивайся! Вот найдёшь её – ладно, тогда-то и вспомни, поговорим.

4

Рабен держался. Не стал убегать, как профессор Шлик. И куда убежишь с Ближней шахты? А из Нового Бабилона? А с планеты Эр-Мангали? Нет, не сбежишь, а вдобавок и всё потеряешь. Всё, для чего живёшь. Всё богатство, коллекцию, положение в обществе Бабилона…

Нет уж! Нет уж! Лучше вовсе не делать резких движений. Лучше тихо расслабиться: авось пронесёт.

Ум подсказывал верный выход.

Да, что правда, то правда: когда действуешь (или бездействуешь) по уму, выглядишь ты не круто. Но ведь это на внешний взгляд.

А на внутренний взгляд – для своих-то людей – Рабен отнюдь не бездействовал. Он держал их в покорности. Только их, но держал. Благо, много ума для того давно уж не требовалось. Получалось на автомате.

Правда, и то получалось всё же не до конца. Полоумный-то Прист, как заладил бубнить про свою Маммону… Рабен сказал доходчиво: прекрати. Вроде, даже дошло, но, однако же, ненадолго. Верно, Прист в перерыве молился своей богине про себя, а затем в идиотском экстазе снова запричитал в голос. Рабен в ответ на такое мигнул Маданесу, и Маданес вломил придурку, как следует. Рабен думал, на сей раз дойдёт, только где там! Не прошло получаса – снова Прист что-то шамкает через выбитые зубы. Ну бывают же люди настолько ненаучаемые! Или…

Или Прист ожидает, что Рабен его прогонит? Самому-то сбежать беспокойно, а вот если начальник пошлёт…

В это время явился Торрес. И громко сказал:

- Там у рудокопов паника. Ломятся к выходу, осаждают шахтёрские клети, требуют, чтоб поднимали…

Ну а Флорес лениво:

- Из-за чего?

- Говорят, что видели зомби.

- Все они видели? – Флорес так уж вошёл в роль следователя, что и с собственным телохранителем говорил не начальственно, а тем въедливым языком, которым снимают свидетельские показания.

Торрес задумался и отвечал уже более взвешенно:

- Нет. Большинство просто верит. Видел кто-то из них. Но уж тот, кто видел тех зомби, говорил, что зомби ужасно много, и они почти все в форме охранников шахты.

У Мендосы проблемы? Да, зомбяки в форме охранников шахты – это не что иное, как проблемы Мендосы… В этот миг осознания, что у союзника что-то пошло не так, Рабен в третий раз основательно растревожился. Но ненадолго. Собрался, ведь чтобы спастись, надо соображать, и, по-возможности, трезво. Потому что того, что способен понять ты сам, больше ведь некому, некому! Башня Учёных – она-то себе на уме, а уж Флорес и Торрес…

Флорес и Торрес свели зомботему к бунту; к бунту и панике. Глупость, конечно. Бунт – это слишком просто. Паника среди шахтёров – дело обычное. Но похоже на самообман болтать о бунте и панике, когда есть подозрение, что накроет зомби-волна…

А накроет. Похоже, таки накроет.

Флорес меж тем рассудил, что немедленные запреты лишь усилят панические настроения рудокопов, а потому будет лучше теперь согласиться с их требованиями, но уж потом наказать: наложить на мерзавцев штрафные санкции.

А ведь правильное решение, подумалось Рабену. Дело даже не в штрафах: подумаешь, штраф с рудокопа! Ведь чем больше поднимешь шахтёров, тем больше их жить останется. А шахтёры – ресурс, ценный людской ресурс. Если выживешь сам, пригодятся, ещё пригодятся…