Тип, который его записывал в смену, недоумённо косил глазами. Не то силился понять его выбор, не то потешался.
- Что не то? – неприязненно спросил Флорес.
- Ну, смена там такая… интересная, - а сам ускорил свою писанину, чтобы не дать передумать. – Много в ней… разных.
- Кого?
- Ну, кто недавно сюда прибыл, уже при Каффе. Сброд. Уголовники, в основном афромарсиане, латиносы…
- Я сам латинос. Ты что-то имеешь против?
- Так вы же приличный латинос! – писарь попытался исправить промашку, затараторил с бурной жестикуляцией. – По лицу видно, образованный человек. А те совсем другие. Сиделые все. Одна наркота на уме, и ещё поножовщина, драки. Дня не бывает, чтобы кого-нибудь не прирезали. Вас, может, и не тронут: земляк всё же, а так – даже охрана к ним лишний раз не приближается. Если что, я предупредил…
- Их предупреди! – прорычал Флорес.
Убедительно ли прозвучало? Ну, для писаря-то да…
2
Писарь не лгал насчёт уголовников. Да, самые настоящие.
Если прежде, при живом Добсоне, шахтёрский квартал посёлка составляли работяги, пусть недалёкие, грубые, но в целом путёвые, настроенные гнуть спину, то уже на первом году правления Каффа контингентец ощутимо изменился в пользу ворья. Надо ли гадать, почему? Нет, ясно и так. Дело в восполнении убыли рабочего населения планеты. Все, кто был здесь до карантина, как-никак, добровольно завербовались, вот и вкалывали в силу привычки. Но новенькие прибыли не по доброй воле. Когда на Эр-Мангали карантин, какой дурак завербуется? Только тот, у которого можно не спрашивать, а загнать сюда по суду.
Флорес редко бывал в посёлке, чаще проводил время в охотничьих лагерях – и тем контрастнее воспринимал медленно текущий процесс. Вот уголовников исчезающе мало, вот побольше, а вот уже набежало столько, что трудно их не заметить.
Если верить коку Финьесу, сколько-то воров имелось и при Добсоне, но так немного, что ошивались все в единственном месте – в том, где так повезло очутиться ему самому, то есть в дыре «У Джека». И дыра-то для мелкой воровской швали. Не для тузов. Финьес болтал, что Кафф, бывший в ту пору помощником шерифа, проводил в ней облавы, но лишь в меру надобности, не усердствовал особо; его устраивала предсказуемость ворья. И чем кончилось? Уголовные элементы, пока могли, честно держались этой единственной локации, но потом, по всему, так умножились и разжирели, что перестали там помещаться. И оказались везде.
Между прочем, и в той смене, которой доверили расчищать Особую штольню.
- Что-то странное происходит с шахтёрами, - судачили простаки вроде Родригеса да Гонсалеса. Гаррис им только поддакивал. Вот и выбрали себе самую безнадёжную из шахтёрских смен – ту, где не происходило. Их вторая смена – единственная, которая в Особую штольню вовсе не вхожа.
А что странного-то? Шахтёры потеснились. Уступили лучшее место более энергичным новичкам. Показали, что не только собственной гордости, но и никакого сносного будущего у них попросту нет.
Так с кем же теперь Флоресу наводить мосты? Дерево протягивает питающие его корни через самые разные виды почвы. Даже сквозь заболоченные. Какие есть.
3
Третья смена, в которую вписался Флорес. Назвать её странной или проблемной – ничего о ней не сказать. Важно, что трудовой сменой такое именовать можно только в шутку, да и то не сильно смешную. Первый выезд в Ближнюю шахту состоялся уже на рассвете следующего дня. Тогда-то Флорес её и рассмотрел как сложившееся целое – и увиденному не раз удивился, ведь никак не мог ожидать.
Ждал чего? Привычной хаотически разобщённой толпы работяг на поселковой площади, какие наблюдал здесь уже не раз. Утреннее ожидание погрузки в пассажирские вездеходы ввергает рудокопов в род сонного оцепенения, покорного неумолимой судьбе: транспорт подадут – отправимся гнуть хребты в шахтную пасть...
А увидел? Самый первый, чисто внешний взгляд издали – и его смена внезапно предстала сплочённой дружеской командой, почти семьёй, необыкновенно подвижной и озвученной громкими веселыми голосами. Компанейские рудокопы то и дело хлопали друг друга по плечу, обменивались дружескими тумаками, игривыми подножками да подначками, сопровождаемыми взрывами хохота. Тёплая компания, подумалось ему, ну надо же... Самую малость озорная, но и то не со зла: здесь же все свои!..
Но, конечно, первый взгляд Флореса обманул. Свои?!! Впору изумляться вторично. Приблизившись к весельчакам настолько, чтобы выделить их из массы, он осознал свою главную ошибку. Как оказалось, весёлая движуха шахтёрской смены не несла характера обмена и захватывала не всех. Половина толпы нагло задирала вторую половину, ту, что держалась поскромнее. Примитивный кураж: подначиванья, подножки – явно намекал на возможность иных действий, менее безобидных. И пока оживлённая половина смены, гогоча во всю глотку, изощрялась в грубоватой «приветливости», другая половина молча сносила дружеские тумаки, вжимала головы в плечи, не решаясь не то что ответить, а даже косо посмотреть. Экие терпеливцы.
Пяток охранников с бластерами на поясах стоял чуть в стороне и взирал на происходящее в полном благодушии. Им не о чем беспокоиться? Как бы не так! Поглядим-ка на вещи прямо: у них перед самым носом под невинной маской «дружеских отношений» уголовники укрепляют свою собственную власть, альтернативную официальной власти колониальных начальников. Как можно этого не заметить? Видать, раз охрана решила не замечать, то не от хорошей жизни. Опасается настолько, что даже благодарна ворью за его немудрёную маскировку.
А Флорес? Откровенно говоря, на подходе к эпицентру приятельского оживления ему и самому-то стало грустно и одиноко, да настолько, что поневоле замедлял шаги вопреки первоначальному плану. Оба его естества – человеческое и древесное - не желали нырять в эту фальшиво инсценированную дружбу, противились его же собственной свободной воле. Чем не третий повод для удивления?
Флорес понимал, что ведёт себя неразумно, словно бы сам определяет себя не в ту раскованную половину смены, прибиться к которой совсем было собрался, а в другую, глупо зажатую тисками страха. Но идентифицироваться иначе он оказался не в силах. Раствориться в чужом оживлении – это тоже ведь не по нём. Флорес в некортором смысле растение, но не двухлетний легко адаптируемый овощ. Уголовная же фауна предложила форму поведения, неприемлемую для гордой древесной флоры, имеющей твёрдый стержень.
Приблизившись к разделённой на страты смене на расстояние кулачного удара, Флорес на миг остановился и спросил себя о готовности к серьёзной драке. Ответ его приободрил и позволил с полным осознанием последствий продвинуться к центру толпы. Движения «компанейских парней» пока что его обтекали, лишь несколько испытующих взглядов сошлись у него на переносице. Ну, взглядами-то его не смутить.
Осмотрелся уже изнутри агрессивной среды. Острее почувствовал одиночество между задирами и терпилами. Задиры и словом, и делом выводят последних из равновесия, утверждают свою власть, заставляют себя терпеть. И на лица их будто наклеены однотипные гаденькие улыбочки, чисто опознавательный знак – своих они не прессуют. Причём подделывать этот знак – путь тупиковый. Знак принадлежит к языку тюремной фауны Галактического Альянса, этот язык полон хитрых ловушек, и гордому имперскому дереву ни за что не понять с ходу скрытых его смыслов. Гаденькие лыбы на что-то им всем намекают, интересно, на что?
Флорес поискал среди лыбящейся фауны хоть расово близких особей, о присутствии которых не далее, как вчера, поведал словоохотливый писарь. Не сказать, что латиносов много. Кстати, афромарсиан и того меньще. Но да, те и другие есть. Только Флорес им, конечно, не свой. Потому что в тюрьмах Альянса гниют совсем другие латиносы. Не имперские. Полные маргиналы, живущие с галактического наркотрафика. Подлецы, перещеголявшие глубиной падения даже отпетых афромарсиан.
