– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – с нескрываемым презрением процедил я, глядя ему в переносицу. Отличный способ смотреть свысока, даже если ты ниже ростом.

– Да все ты понимаешь, дорогуша. Даром я, что ли, весь день по больницам носился, искал тебя? У моего братюни из-за тебя рука сломана. Так что расплатиться бы надо!

Я, разумеется, не представлялся своим наемникам, они узнали мое имя, когда Глория окликнула меня. Где имя, там и адрес. Если этот орк пришел меня шантажировать, то просто так не отстанет.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – повторил я.

Орк клацнул клычьями и спросил:

– А если твоя цыпа узнает, что ты ребят нанял, чтобы перед ней покрасоваться? А я знаю, где она работает и как домой идет. Кабы какой беды не случилось, а?

Вот ведь дрянь какая, ну ты только посмотри…

Я кивнул, вернулся в палату и вышел с чистым листком бумаги и карандашом. Пристроившись на подоконнике, я стенографически написал несколько строк и, передав записку орку, спросил:

– Садовую улицу знаешь?

Орк кивнул, радуясь, что разговор наконец-то перешел в практическую плоскость.

Я продолжил:

– Садовая, пять. Спроси Эрика и дай ему записку. Он расплатится. Вопросы есть?

Вопросов, разумеется, не было. Орк отсалютовал мне и пошел в сторону лестницы.

Я присел на подоконник и подумал, что хорошо, когда среди друзей есть маги и артефакторы. Эрик вычистит память незадачливому шантажисту и по ментальной цепочке проделает то же самое с выпивохами, которые с чего-то решили, что смогут потребовать с меня больше, чем я уже заплатил.

Глория ничего не узнает. Никогда.

Глория

Я пришла домой в одиннадцать и, заварив кофе, села за стол, на котором расположилось мое личное изобретение. Никто и никогда не догадался бы, что это артефакт. Просто серебряное блюдо, на котором лежит румяное яблоко, но стоит до него дотронуться, как яблоко начинает бегать по блюду и входит в контакт с таким яблоком на другом блюде. И тогда я вижу гостиную родительского дома, отца и маму, младших братьев, а они видят меня, и мы можем разговаривать.

Конечно, это был прорыв в артефакторике. Я хотела запатентовать этот артефакт: получила бы такие деньги, что могла бы всю жизнь не работать. Но потом меня завалили на экзамене, и о патенте пришлось забыть: их выдают только академикам и сотрудникам кафедр, а не самозанятым артефакторам. Так что серебряных блюд было всего два: у меня и у моих родителей.

Отпив кофе, я запустила яблоко по блюду. Вскоре серебро окутало туманом, а потом он развеялся, и я увидела гостиную и отца, сидевшего на диване с газетой.

– Привет, пап! – окликнула я.

Отец заулыбался, отложил газету и подошел к стене, на которой было повешено блюдо. Я вдруг подумала, что страшно соскучилась по семье. По маме и отцу, по прадедушке Конраду, по Конраду-младшему и по близнецам Магде и Маркусу. Что бы ни случилось, у меня была моя семья, и это придавало мне сил.

– Глория! Привет! – Он дотронулся до зеркала, словно хотел погладить меня по голове. – Как хорошо, что ты вышла на связь! Как дела?

– Хорошо, – ответила я. – Все хорошо. Пап, слушай… Я хотела с тобой поговорить.

– Конечно, дочка. – Отец улыбнулся, но, кажется, встревожился. – Что случилось?

Я замялась, не зная, как начать: иногда у меня просто пропадали все слова, когда доходило до дела.

– Пап, ты помнишь, как полюбил маму?

Отец рассмеялся с облегчением: видимо, он успел за меня испугаться и теперь был счастлив, что ничего плохого не случилось.

– Конечно. Вы с ней тогда пришли к моей гостинице: твоя мама решила устроиться поварихой. А я смотрел на нее и не мог оторвать глаз, – ответил он, и в его голосе появилась мягкая мечтательность. – Потом она приготовила мне яичницу на пробу, я ее съел и пропал. Вот так все и началось. А помнишь, ты подошла ко мне и попросила цветную бумагу и карандаши? Хотела сделать для мамы открытку в честь ее первого рабочего дня в «Вилке и единороге». Я тогда подумал: «Ну чудо же что за девчушка, вот бы она была моей дочерью».

У меня защипало в носу. Фьярви Эрикссон был моим отчимом, но сделал для меня столько добра и окружил меня таким сердечным теплом, что давным-давно стал для меня отцом.

– Пап, – спросила я, – а как понять, что ты влюбился? Что происходит?

Отец улыбнулся. Снова дотронулся до отражения.

– У тебя делается тепло в душе, – ответил он и дотронулся до груди. – Вот тут. У меня тут горит огонек с тех пор, как я встретил твою маму. Она уже спит, но, если хочешь, я ее разбужу.

– Нет-нет, пусть отдыхает, – торопливо сказала я и добавила: – Только тепло?

– Много-много тепла, – кивнул отец. – И ты думаешь об этом человеке только хорошее. Хочешь быть с ним рядом, говорить, прикоснуться.

Я не знала, хочу ли прикоснуться к Виктору, но да, я о нем думала. В нем было что-то очень искреннее, очень важное для меня. Он был как хорошая загадка, которую мне хотелось разгадать.

– А еще у тебя будут огоньки в глазах, – улыбнулся отец. – Вот как сейчас. Он хороший?

Я рассмеялась и уткнулась лицом в ладони. Мне вдруг сделалось невероятно легко и спокойно.

– Хороший. Он спас меня от грабителей, – сказала я.

Отец испуганно ахнул:

– Каких грабителей?! Что случилось?!

У гномов всегда так: если что-то происходит с их родными, то они кинутся бежать, спасать и рубить головы боевыми топорами, чтобы защитить близких.

– Все в порядке, пап, – ответила я.

Отец выразительно завел глаза к потолку: дескать, знаю я ваше «все в порядке», держите лицо, а сами плачете в подушку.

– Мы шли на остановку омнибуса, и подошли какие-то рожи, потребовали мою сумочку. Виктор закрыл меня от ножа, я раскидала этих дураков заклинанием…

– Виктор… как там дальше? – уточнил отец.

– Шмидт. Спортивный журналист, – ответила я.

Отец воскликнул:

– Надо же! Я читаю его колонку в «Ежедневном зеркале», он пишет про борьбу в основном. Ты не пострадала? С тобой точно все в порядке? Можешь сказать правду, мать не слышит.

– Я не пострадала, – улыбнулась я.

Как же мне не хватало этой заботы. И, кажется, именно ее я и почувствовала в Викторе.

– Виктора ранили, он сейчас в больнице. Но отправил мне цветы с курьером. Он хороший.

– Я рад, – сказал отец. – Дочка, ты знаешь: мы примем любой твой выбор, лишь бы ты была счастлива с этим мужчиной. И поможем всегда и во всем, где тебе понадобится наша помощь. Помнишь?

Я рассмеялась. Конечно, я помнила! Однажды отец уже сказал мне об этом – в пятом классе, когда я с Наром и Очиром сунула бомбу-вонючку в директорский туалет. Да, отец тогда помог: заплатил за ремонт, заплатил лично директору, но о бомбе и о том, как она взорвалась и превратила директора в подобие Смрадодемона, не узнала ни единая живая душа. А я окончательно поняла: что бы ни случилось, мне помогут. Меня закроют собой, как и я закрою, если потребуется.

Это и была моя семья. Это и было то, что помогало мне выжить.

– Помню, пап, – ответила я. – Спасибо тебе.

Виктор

Глория не пришла на мою выписку, и я решил отправиться в «Кошек». Если Эрик не сработал, и шантажисты все-таки добрались до нее с неприятной правдой, мне надо было хотя бы попробовать оправдаться. Живот по-прежнему ныл, но уже не болел. Действительно, обычная царапина. Думал ли я, что получу нож в пузо в попытке раздобыть заветный рецепт?

По дороге я остановился возле витрины книжного магазина. Продавец снимал с подставки восьмой том «Академии кухни», и покупательница, немолодая особа в светлом пальто, почти вырвала книгу у него из рук. Да, продажи хорошие. «Академия кухни» была национальным бестселлером, которому удалось потеснить и классиков, и беллетристику, и мусорные книжонки о приключениях отважного сыщика Джона Путти. Я почти не чувствовал гордости по этому поводу. Просто спокойствие человека, который умеет делать свою работу.