Я выбрался из-под одеяла, накинул на плечи сюртук и сказал:

– Раз уж ты не спишь, пойдем, покажу тебе кое-что.

Азора взяла шаль, и мы вышли из спальни, но не стали спускаться в гостиную. Я провел Азору к выходу на чердак, зажег свет и, спустив металлическую лесенку, произнес:

– Я полезу первым, потом подам тебе руку. Не бойся, тут недалеко.

Азора улыбнулась.

– Я и не боюсь.

Мы выбрались на чердак, и я подвел Азору к небольшому окну. Подтащил табуретки – когда-то у меня была мысль перестроить чердак, сделать здесь что-то вроде дополнительной гостевой, – и мы сели.

Я сказал, открывая окно:

– Смотри. Отсюда весь Келлеман виден.

По чердаку плыл сухой и уютный запах, под окном тихо шелестел сад и едва слышно попискивали птицы, устраиваясь в гнездах. Город засыпал – отсюда он казался россыпью золотых брызг на темной ткани. Вот мигнул один огонек, вот второй – Келлеман ложился отдыхать. Сейчас он казался не провинциальным городишкой с мальвами в палисадниках, а маленькой пещерой с сокровищами.

– Красиво, – негромко сказала Азора, и я понял, что ей действительно нравится.

Она устроилась поудобнее, почти легла на подоконник. Я пошарил чуть в стороне – надо же, бутылка ванзенского сухого до сих пор была тут. Когда-то я сидел вот так же, положив подбородок на руки, а руки на подоконник, смотрел в окно на засыпающий город и чувствовал себя невероятно, непостижимо одиноким.

Пробка подалась легко, вышла с едва слышным хлопком. Я протянул бутылку Азоре.

Она улыбнулась и, сделав глоток, призналась:

– Однажды я почти сбежала из дома. Поругалась с родителями из-за какого-то пустяка и убежала в горы.

Я удивленно вскинул брови – надо же, она была бунтаркой. Всегда была, не только в тот день, когда сбежала из Благословенного края. И почему я решил в день нашей первой встречи, что Азора – заносчивая и равнодушная ледышка? Сейчас от нее веяло теплом и искренностью.

– Дело было вечером, – продолжала Азора. – Я села на какой-то камень и просидела до утра. Смотрела вниз, на город, и ни о чем не думала. Знаешь, сейчас мне кажется, что тогда это была репетиция моего побега сюда…

Я отпил вина. Подумал и взял Азору за руку, прекрасно понимая, что сейчас она отдернет руку и отстранится от меня. Но она этого не сделала.

– Ты храбрая, – сказал я. – И Глория вся в тебя.

Азора усмехнулась.

– Знаешь, когда мы сюда ехали, я думала, что умру от страха. Мне казалось, что нас поймают. Что за нами уже гонятся. Но…

– Не поймали, – произнес я, и Азора кивнула.

– Не поймали. А теперь нам больше не надо убегать. Все никак не привыкну к этой мысли.

Я понимающе кивнул. Не надо было спешить. Не надо было торопиться. Азора просто должна понять, что ей уже никогда и никто не будет угрожать, и принять это. И тогда у нас все получится – сейчас я в это верил.

– А я однажды пошел ловить рыбу в подземной реке, а поймал Глубинного Червя, – улыбнулся я. – Ну, не самого червя, одного из мелкоты. Вот как было дело…

Азора

Мне снилось, будто бы меня похоронили заживо, и дышать было тяжело, словно я заболела. Но и просыпаться не хотелось: сквозь сон я слышала умиротворяющее постукивание дождя за окном, а под дождь спится спокойно и сладко…

Совсем рядом негромко прозвучала гномья речь, и я все-таки проснулась.

Дышать было тяжело оттого, что на моей груди лежала голова Фьярви. Мы расположились на кровати, он крепко спал, и, увидев его, я похолодела.

Впрочем, чему тут удивляться? Мы муж и жена, просыпаться в одной постели наше нормальное состояние. Да и не мне выделываться и капризничать, с таким-то лицом…

Я подняла одеяло и с облегчением убедилась, что мы по-прежнему одеты. Должно быть, вчерашняя бутылка вина, выпитая под дружеские беседы, была виновата во всем: мы спустились с чердака и упали спать там, куда смогли добраться. И бутылка была не одна. Теперь я вспомнила, что Фьярви вынул вторую, когда часы на ратуше пробили полночь.

Я осторожно села, дотронулась до плеча Фьярви и окликнула:

– Фьярви, пора вставать. Нам надо на работу.

Гном довольно улыбнулся, открыл глаза и несколько мгновений мечтательно смотрел на меня. Потом он понял, что лежит на моей кровати, и сел так быстро, словно его окатили ледяной водой из ведра.

Я улыбнулась. Кажется, Фьярви был смущен не меньше меня.

– Доброе утро, – рассмеялась я. – Вторая бутылка была лишняя.

Фьярви увидел, что мы с ним полностью одеты, и тоже улыбнулся.

– Как говорит Дархан, вторая никогда не лишняя, – заметил он. – Но…

Он замялся, ему тоже было неловко и не по себе.

– Нам пора на работу, – повторила я, и Фьярви кивнул.

– Да, – согласился он. – Пора.

На завтрак были полюбившиеся всем бутерброды с семгой – сегодня я заменила пасту из авокадо на творожный сыр, а поверх розовых пластов рыбы добавила дольки огурца и маринованные каперсы. Компанию бутербродам составлял омлет с овощами. Когда домовые разнесли завтрак, то я заглянула в столовую и с удовольствием убедилась, что гости едят с аппетитом.

Когда-то моя нянюшка кормила меня кашей и приговаривала: «Кушай, кушай, моя хорошая, расти большой и крепкой!» Отец возмущался: дескать, нужно говорить не «кушай», а «ешь», «кушай» – это слово убогих и недоразвитых. Но нянюшка махала на него рукой и отвечала: «Ешь, кушай… неважно, лишь бы да!» – и я была с ней полностью согласна.

Сегодня Леклер расстарался, привез отличное филе лосося на коже, и я решила, что у нас будет обед в юго-восточном стиле – запеченный лосось и рисовая лапша.

Домовые столпились возле стола, глядя, как я раскладываю рыбу и вооружаюсь ножом, и один из них зачарованно произнес:

– А Пекка никогда не готовила такую рыбу…

– Что ж, ее здесь нет, – с улыбкой ответила я.

Блюдо было несложным, но очень вкусным. Филе надо было надсечь до кожи крупными квадратами, а затем смазать маринадом и выложить в форму так, чтобы рыба изогнулась, открывая надрезы – потом это будут порционные кусочки.

Когда я смешивала маринад – мед, мягкая горчица, темный юго-восточный соус и кунжутное масло, – то под окнами кухни наметилось какое-то движение. Покосившись в сторону окна, я увидела чью-то растрепанную голову. Ага, кажется, у нас тут любопытные!

– Молодой человек! – окликнула я. – Не стесняйтесь, можете зайти, если хотите.

– Ой! – услышала я, и голова тотчас же исчезла.

Кажется, незнакомец смутился.

Впрочем, я ошиблась. Через несколько минут Дархан заглянул на кухню и сказал:

– Азора, он говорит, что ты разрешила ему войти.

Из-за его плеча выглянул эльф в темно-синем костюме, какие носят врачи, и я ахнула:

– Эвентин! Ты!

– Я! – воскликнул Эвентин. – Азора, ты не представляешь, как я рад!

Обогнув удивленного Дархана, он вбежал в кухню, и мы обнялись.

Когда-то давным-давно мы были первой, еще детской любовью друг друга. Конечно, мой отец возмутился, сказав, что сын простого инженеришки не пара для княжны Благословенного края. Родители Эвентина правильно поняли это возмущение, отправили сына учиться как можно дальше от родины, и мы расстались. Какое-то время мы еще писали друг другу письма, потом переписка увяла, и я вышла замуж.

И вот теперь Эвентин стоял на кухне «Вилки и единорога» – веселый, энергичный, ни капли не изменившийся, такой, словно не было этих лет в разлуке, словно ничего не было, и мы стоим где-то в доме моих родителей, и верим, что чувство, которое окутывает нас полупрозрачной вуалью, будет с нами навсегда.

С тех пор прошло много лет и слишком много боли.

– И я рада, – улыбнулась я. – Эвентин, как ты здесь?

Домовые замерли удивленными и испуганными меховыми шариками. Дархан ушел, и я готова была поклясться, что он отправился в кабинет Фьярви – рассказывать о незваном госте.

– Хочу открыть практику в вашем городе, – ответил Эвентин. – Я детский врач. Надеюсь, тебе и дочке мои услуги никогда не понадобятся, но…