Фенбонг понял, что генералов истребила не злая судьба, а знание.

И тогда-то и принял решение, что приведёт сюда Гельма.

66. Инститорис Гельм

— Что происходит снаружи? — спросил инститорис Гельм на четвёртый день.

— Что-то несообразное, — с грустью признался Эдсон.

— В смысле?

— Ну, все те преподаватели, которых по вашему распоряжению отправили на гауптвахту, ходят спокойно по зданию Академии.

— Ректор их выпустил?

— Нет, полагаю, не он, а служители. Ректор один и сидит теперь на гауптвахте.

Надо же, кто его так? Хоть и ясно, как будто бы: это кто-то из тех, кто с гауптвахты вышел. Жаль, что не сам инститорис — не догадался. Было понятно, где именно место ему — саботажнику Адальберто.

— Это, похоже, мятеж в Академии! — строго заметил Гельм.

— Да, монсеньор. Нарушение всех предписаний. Примем какие-то меры по водворению преподавателей в камеры?

— Да какие тут меры… — вздохнул инститорис. — Нас только двое, а роуз-айлендеров — планета. Всех не запрёшь — не с нашими скромными силами. Мы могли им указывать только до той поры, пока все они трепетали перед Альянсом.

Что не трепещут уже — это, увы, реальность.

Но ведь комиссию в числе двух человек не должны наказать за это. Нулбрайт и Саллимен знают, что такое неравенство сил, и на что можно было рассчитывать.

Станешь жестить — сам же окажешься на гауптвахте. Как ректор — дурак, распустивший своих подчинённых.

— К счастью, — заметил Эдсон, — по Академии можно пока свободно перемещаться, если не сильно отсвечивать в людных местах. — А под «людными» он понимал переполненную роуз-айлендерами.

— А космодром с катерами? Не под контролем восставших?

— Покуда свободен. А что?

— Нам придётся ретироваться, — промолвил Гельм. — Жаль, что с компьютерным предсказателем мало что выяснили.

Эдсон на то:

— Есть ещё пара дней.

— Да откуда ты знаешь?

— Можно спросить у Клапациуса.

Верно. Клапациус знает и то, что было, и то что будет, и уж наверное, всё, что происходит сейчас. Надо всего лишь не ошибиться в вопросе.

Впрочем, агент хорошенько уже насобачился. Да и сам инститорис намного уверенней действует.

— Вот, — сказал Эдсон, указывая на сферический голоэкран.

Надпись свидетельствовала: «Вероятность свободно покинуть планету Рюген в данный момент составляет 95,41%. На ближайшие трое суток указанная вероятность сохранится с отдельными флуктуациями в диапазоне плюс-минус 0,5%».

— Интересно, что будет здесь через трое суток… — пробормотал инститорис.

— Ясно, что будет, — ответил Эдсон. — Наступает ведь точная дата падения Академии. — Надо же, как легкомысленно произнёс! — Та, о которой узнали ещё генералы. Правда, пока не решилось, в какой из двух форм произойдёт падение: либо случится захват её в пользу Русского космоса, либо же — полное уничтожение вместе с мятежниками вовремя подоспевшим космофлотом Альянса.

— Лучше, конечно, второе — без вариантов… Но как успеть?

Инститорису надо бы выйти отсюда полностью чистым перед Альянсом. А для этого разузнать у Клапациуса всё, что надобно для отчёта. Но при этом того, что не надобно, не разузнать…

А вот Эдсон сказал:

— Надо просто уверенней спрашивать.

Хочешь уверенней? Ну вот сам и спроси!

67. Фенбонг

Жаль, инститорис не очень-то хочет истины. Хочет сейчас одного: обелиться перед Альянсом. Понижает надежды — но это его не спасёт.

Потому что с него неизбежно спросят кураторы за любую упущенную возможность что-то узнать об опасностях для Альянса. Прозевал Академию — это уже удар. Но посмел испугаться и даже не выяснить, в чём для Альянса таится роковое событие… Нет, не сносить инститорису головы — в смысле, в уме его не сносить. А в реальности, предвосхищённой Клапациусом, Гельм, разумеется, не доживёт до встречи с кураторами.

Фенбонг-то выживет, а инститорис — нет. Цифры не врут.

— Истина — лишь инструмент, — обернувшись к Гельму, промолвил Фенбонг. — Это то главное, что осознал я, общаясь с Клапациусом. — Да, я готов обо всём у машины спросить. Первым спрошу, чтобы вы, монсеньор, точно не пострадали.

А на деле… Какая в том разница, кто из них спрашивает? Важно лишь то, как влияют на них ответы.

— Вот, — сказал Фенбонг, — сейчас я задам вопрос о вероятности распада Альянса в ближайшем десятилетии. — Пальцы его запорхали по голографической клавиатуре.

После паузы на сферическом голоэкране отобразился ответ Клапациуса: «Полный распад — 99,97%».

Ну ничего себе! Вероятность-то даже повысилась. На три сотые от процента сравнительно с той информацией, от которой погибли три генерала.

Дальше? Ну что ж… Вероятность ликвидации Академии — 99,92%. Эта цифра понизилась — несущественно, но приятно.

Спрашивать вновь о вероятности скорой смерти Гельма и Фенбонга? Нет же, придётся назвать имя Эдсона — и Клапациус тут же объявит, что Эдсон уже не жив.

Ладно, с последним вопросом удобней повременить… Хоть и до чёртиков интересно, что инститорис предпримет, увидев, какая она у него стопроцентная…

Впрочем, и так уже ясно: Фенбонг-то раньше спрашивал. Произойдёт когнитивная фиксация на неизбежности и приведёт к нейровегетативному коллапсу.

Инститорис, узнав от Клапациуса о таком событии, тут же запустит его по механизму обратной связи.

Спросит себя: неужели же может случиться то, во что я не верю? Спросит затем у Клапациуса, чтоб подтвердить надежду. Но получит холодный ответ: «Вы умрете по той причине, что желаете доказать, будто машина ошиблась». Именно так: никакого злорадства, один расчёт. Рядом злорадствовать будет Фенбонг и только Фенбонг. А Клапациус будет считать и только считать.

Что тогда сделает Гельм? То же, что и генералы. Тут же запросит все медицинские данные. У кого — у Клапациуса (кто же ответит точнее?). Дальше потребует медицинского наблюдения, благо, и это Клапациус обеспечит. Может создать в подсистемах компьютера альтернативный аналитический центр, чтобы точней пересчитывал данные лично о нём — и о самом Клапациусе.

Все его действия будут рациональны. Но любое из них лишь усилит фиксацию и ускорит развязку.

Ты попался в ловушку, монсеньоришка Гельм.

Перед погибелью ты будешь всё чаще заниматься проверкой пульса. Слушать дыхание, анализировать сны… Будешь бороться — и этой борьбой лишь подтверждать верность прогноза Клапациуса.

И слишком поздно поймёшь, что твоя смерть — это не внешний объективный процесс, а субъектно-зависимая функция от установки.

В терминальный период ты попытаешься сжульничать — внешним путём изменить характер прогноза. То есть, будешь искать, как заставить Клапациуса подтасовать свои цифры. Но поймёшь, и опять-таки слишком поздно, что Клапациус вовсе не формирует будущее; он о нём сообщает — и всё.

— Что теперь? — спросил Фенбонг.

— Ничего, — сказал Гельм. — Посидим, помолчим.

— Помолчим? Когда надо спешить убираться с планеты?!

— Эдсон, не надо истерики, — холодно вымолвил инститорис.

И тогда Фенбонг понял: а монсеньоришка-то соскакивает! Перед главнейшим вопросом взял да остановился. Что до погибели и Академии, и Альянса — так ни то, ни другое его наповал не свалит. Гельм не чувствителен к этим материям, он и Баалу-то жутких обетов не приносил.

68. Фенбонг

Да, это факт. Инститорис соскакивает. Отдыхает, не вовлекается, а ведь время его погибели, лишь недавно обещанное Клапациусом, приближается неуклонно. Если Гельм ещё пару часов помедлит, не успеет же в срок умереть…

— Я, — молвил с поспешностью Фенбонг, — должен немедленно кое-что выяснить… — Он потянулся к голографической клавиатуре…

Инститорис рявкнул: