И впечатление в целом такое, что вещество это из организма совсем не выводится. Даже включение Гарриса в контуры ряда систем искусственного дыхания, кровообращения, выделения и питания не позволяют с надёжностью зафиксировать его нынешний статус. Чуть отвлечёшься — и на тебе: надо спасать от какой-нибудь очередной опасности. Будто бы яд — не совсем вещество, а ещё и субъект, наделённый зловредным разумом.

Но и не вирус: анализы не подтвердили присутствия никакой формы жизни: ни клеточной, ни внеклеточной. Просто такое квазиразумное вещество.

Как бы с ним справиться? Впрочем, для медиков, каковые отчаялись справиться, есть в медотсеке два соответствующих агрегата: криокамера, чтоб заморозить тяжёлый случай и передать связанную с ним ответственность, да ещё мини-камера крематория — чтобы ответственность не передать, а целиком удалить даже из поля зрения.

Что характерно, Гонсалесу некому передавать ответственность за выживание пациента. Потому криокамера Гаррису, строго сказать, не светит. Путь не льда, но огня — вот что его, по-видимлому, поджидает. Если, конечно, вдруг не случится чудо. Что, если саморазрушится жуткий яд? Или, к примеру, в уме у врача прояснится…

— Мы уже у дверей, — сообщил голос Честера. На экране они вдвоём с худосочным Олафом еле держали забывшегося во сне здоровяка Сантьяго.

Бывшего здоровяка — нездорового и беззащитного.

— Что ж, заносите, — сказал он и разблокировал дверь. — И положите на правую киберкушетку.

…И в дополнение к прежней надежды на чудо ныне к Мигелю Гонсалесу доставляют ещё одну. Будет второй пациент, на сей раз Сантьяго. В состоянии несколько лучшем, чем Гаррис сейчас. И организм его всяко покрепче будет. Но в остальном — что это даст врачу, не докопавшемуся до глубинной сути процесса? Лишь ускорение, увеличение вдвое частоты тех опасных моментов, что угрожают немедленной терминацией пациентов.

2

Доктор был мрачен, и шансы его пациентов явно читались у него по лицу. Взглянешь едва — и ни о чём не захочется спрашивать. Даже словоохотливый Олаф не сказал ни единого лишнего слова.

— Всё, мы пошли, — молвил Честер. — Пробник доставят позже. Ну, с веществом из кислородного бака…

— Знаю, — ответил Гонсалес. — Идите. Пора.

Вышли опять в коридор. Здесь-то, неподалёку от медотсека им предстояло прочёсывать помещения, что на карте дредноута ныне попали в «слепое пятно». Кажется, вследствие попадания гравиракеты.

— Только не стоит спешить, — предложил Олаф Честеру. — Там же возможны такие тотальные разрушения, что не заметишь, как выйдешь в открытый космос. — Ясное дело, в открытый им точно не надо.

— С коридора начнём, — сказал Честер, — по которому Кай двигался от медотсека к жилым каютам.

Коридор до жилого отсека шёл практически прямо, но делился на три неравных автономных участка, соединённых особыми аварийными тамбурами. Средний из этих участков был в данный момент закрыт боковыми заглушками — по причине разгерметизации. А ведь именно там и пропал Кай Гильденстерн в самом начале атаки сидской эскадры. Может, удастся приметить какие-нибудь следы? И, что удобно как раз для начала обследования, там коридор существует реально — ибо по-прежнему отображается на экранах. Да, герметичность нарушена. Но под ногами хоть пол не разверзнется — в бездну открытого космоса.

Чтобы пройти в разгерметизированный участок, в тамбуре накрепко затворили проход за собой, после чего дали в рубку запрос на подъём заглушки. Все аварийные меры снимаются централизовано.

— Поднимаю! — сказал на экране Альварес, и заглушка поехала вверх, но, к сожалению, на середине пути остановилась.

Олаф ругнулся:

— Пакость какая! Что-то она застряла.

— Нет, ну пройти-то реально, — заметил Честер. — Вот долговязым сидянам пришлось бы ползти. — Впрочем, для них прямохождение вовсе не принципиально.

— Я о другом, — сказал Олаф. — Прикинь, что случится, если эта застрявшая штука потом не опустится… Это же нам после не выйти назад из тамбура!..

И как чувствовал — эта заглушка и правда застряла намертво, так что из среднего положения больше ни вверх, ни вниз.

— Опускаю за вами! — сказал на экране Альварес. Но ведь мало сказать, надо, чтоб опустилась.

Олаф, увидя такое, ругнулся покрепче.

— Ладно, — нашёл простое решение Чертер, — у коридора здесь есть и другой конец.

Шли по разгерметизированому участку. Видели трещины — под ногами и на потолке. Трещины не широки — не просунешь и пальца. Но вот воздух — не палец, то-то он и улетучился.

Честер отметил:

— Кай был скорее всего без гермокостюма.

Олаф ответил:

— Ясное дело, без. Эти костюмы ведь где: в специальных шкафах, расположенных в рубке, в каютах, в орудийных отсеках… Но в коридорах шкафов для костюмов нет.

— Кай без костюма долго бы здесь не выдержал.

— Ясно, не выдержал… Где-нибудь здесь лежит. Не пойму одного: почему на экране не видно тела. Ни на мобильном, ни даже на том, большом.

— Стало быть, Кай придумал какой-то выход.

Очень хотелось надеяться на наилучшее.

3

Кай, вот досада, попал в переплёт в коридоре атакованного дредноута. Всё по причине немыслимых расстояний. Кто их придумал, такие огромные звездолёты, где безопасность распределена по отсекам, а коридоры, как оказалось, практически не защищены от мало-мальской внешней атаки.

Тот же, кого в коридоре застигла атака, надо думать, Альянсом заранее списан — по вероятной причине экономической нецелесообразности его спасения.

Знал бы — ходил по «Маджестику» только в гермокостюме.

Что за суда (или судно) атаковало «Маджестик», Кай не узнал: вся информация в рубке. Только по факту отметил: удары достигли цели. Сотрясался линкор — сотрясался и коридор.

И дурацкая трещина. И противнейший свист уходящего воздуха.

Кай спешил поскорее покинуть зону разгерметизации, но вот чего не учёл, так это централизованного прикрытия всех частей корабля, где герметичность нарушена. Он уткнулся в заглушку, закрывшую продолжение коридора. И в этот миг ощутил, что и дышать уже нечем.

Что-то вопросы техники безопасности очень скверно продуманы на этом дурном дредноуте! Кай бы погиб, если бы сам о себе не позаботился.

И не то, чтобы сам понимал, для чего ему может понадобиться производящий миры артефакт, называемый также Короной Сида, но носил его за спиной в небольшом рюкзачке — как бы на всякий случай. Всё же Корона — не тяжеленный Молот.

Убедившись, что шанса хоть как-нибудь сдвинуть заглушку нет, Кай поспешно извлёк чудо-Корону из рюкзака и, приладив на голову, начал привычно представлять перед внутренним взором цветовые маркеры сидских энергий. Не какие-то определённые — те, какие придут. Помнил из опыта взаимодействия с артефактом, что почти все миры, каковые он создаёт или открывает, человеку сравнительно дружественны — за исключением разве миров чистых стихий, населённых теми или иными стихийными демонами.

По умолчанию, в каждом открытом мирке, будет пригодный для дыхания воздух. Отчего это так, Кай не то чтобы вовсе ни разу не задавался вопросом, но ответы его страдали гипотетичностью, так как было ему недосуг хоть какой-то из них проверить. Скажем, нельзя исключать, что Корона Сида в выполнении функций своих сама приспосабливается к ряду потребностей организма, на который надета. Но нельзя исключать и того, что это совсем не так: ни на какой организм, кроме собственного, Каю пока не приходилось примеривать артефакт.

И самому не приходилось когда-либо запускать Корону в специфической бедной кислородом среде…

— «Красный» — «оранжевый» — «синий» — «зелёный»… — проговаривал Кай сообразно представляемым им энергиям Сида.

Тоже неясное дело: то ли он в ходе импровизации задаёт для Короны перечень, то ли Корона предопределяет, что за энергии надо ему представлять и в какой очерёдности. Но в результате миры творятся, как правило, мелкие. Может, Корона так экономит свои ресурсы?