В чём основная трудность задачи? Гаррис уверен, что в локализации антагониста. В том, что Альянс — он везде и нигде, распределён по галактике. Сердце Альянса — если оно где-то есть — не расположено на планете Эр-Мангали, а на какой-то другой, неизвестной пока планете. Чтобы добраться туда, команде героев и нужен был неприлично огромный дредноут «Маджестик»…

Впрочем, задачу по поиску антагониста на данном этапе решает отнюдь не Кай. Эстебан и Альварес в содружестве с Джоем Гаррисом. Или без Гарриса (как ни прискорбно — но факт).

Ну а для Кая главная трудность совсем другая. Организация, координация собственной же команды. То, чему он не сумел научиться на Эр-Мангали в пару последних заходов. (Нет, он старался, не без того, но всё-таки, вопреки громкой видимости побед, не проявил он себя командным демоноборцем, а тяготел к одиночным победным действиям…).

И ведь есть среди них куда более адекватные лидеры. Скажем, Бенито Родригес — его бы любой послушался. Но Бенито как раз с неизменной старательностью уводил свою волю с переднего плана — лишь для того, чтобы Каю не помешать развиваться как командиру, как дирижёру оркестра. Помогло ли? Похоже, что нет. Но теперь-то не скажешь Родригесу: знаешь, прости, но, наверное не получилось, так что попробуй опять покомандовать, что ли… Нет уж, Бенито не вернётся к оставленной лидерской роли. Он рассмеётся в лицо и потребует, чтобы Кай не чудил, не увиливал от социальной активности. Ну и чтоб помнил о долге за всё предприятие. Он, как-никак, герой с самым долгим стажем.

Не расскажешь Бенито, что Кай вообще интроверт, что по жизни далёк от социального действия, что преследовать демонов он предпочёл в одиночку, а в командирской роли совсем теряется, что не готов он вести за собой целых одиннадцать человек, да ещё потерявшихся на огромном дредноуте, а уж с учётом его далеко не ведущей роли в общем составе одной из орудийных смен всякая мысль о гильденстерновом руководстве представляется вовсе неактуальной…

2

В суперпросторной кают-компании все собирались теперь строго по четверо. Каждый в свою недежурную смену. Смена, дежурившая у орудий, расположенных в самых дальних углах необъятного корпуса звездолёта, не могла отлучаться, не сделав немыслимой оборону. Также сюда ни разу не добирались ни бессменно дежурившие по рубке Эстебан и Альварес, ни Гонсалес и Гаррис, прописавшиеся в медотсеке.

Троица постоянных собеседников Кая в кают-компании ныне включала Бенито Родригеса, Олафа Торвальдсена и Честера Хардерна. Все разговоры он вёл исключительно в этом кругу. Чтоб обсудить хоть какие-то мысли с другими участниками команды, Каю пришлось бы либо прогуливать смену, либо напрячь Эстебана с Альваресом в рубке, превращая их как бы в посредников коммуникации. А ведь пилот с космогатором и без того были суперзагружены собственно лётным набором обязанностей — кстати сказать, уж они-то «Маджестик» вели бессменно, лишь иногда подменяя друг друга сугубо для сна — чтоб не свалиться с копыт наподобие Гарриса.

Только и Гарриса тоже, наверное, стоило бы вовремя освободить от участия в орудийной смене. Кто же, однако, думал, что так получится? Тот, кто единственный мог предсказать маршрут…

— Гаррис и сам, — напомнил Бенито Каю, — не согласился бы выпасть из смены. Он полагал, что защита «Маджестика» чрезвычайно важна.

— Сам полагал, — хмыкнул Олаф, — или Дельгадо его надоумил?

Кай возразил:

— Гаррис достаточно самостоятелен, чтобы не принять идею, не согласующуюся с его собственными предвидениями.

— Но, тем не менее, — вставил Честер, — не предугадал собственного же выпадения из строя.

— Вот уж никак, — молвил Бенито, — не ожидал от Гарриса, что доведёт он себя до подобного состояния.

— Ну почему же? — ответствовал Олаф. — Сколько я Гарриса знаю, он постоянно довольно болезненно выглядел.

— Выглядел — да, — согласился Бенито. — Но не внешний же вид задаёт основания для провидчества. Гаррис в вопросах здоровья был ориентирован только на самоощущения. И они его, сколько я помню, ещё не обманывали.

— Если они его обманули, — заметил Олаф, — кто поручится, что не обманули и внешние ориентиры. Ну, по которым ведут наш «Маджестик» Эстебан и Альварес, чтобы совпасть… Ну, короче, с предначертаниями.

Кай бы сказал, что вопросы здоровья и личной жизни Гаррис всегда отделял от вопросов эсхатологии всей галактики. Первыми ведал тот внутренний голос провидца, что звался Сизифом, ну а вторые определял бескомпромиссный голос Экклезиаст.

То, что Сизиф отработал небезупречно, не говорит ещё о неудаче Экклезиаста. Может быть, с высших позиций такие помарки и неизбежны, ибо ценой безошибочности Сизифа часто бывают чрезмерные усложнения эсхатологической ситуации. И вероятно, также наоборот.

Но объяснять ли все эти подробности собеседникам? Гаррис — тот точно сказал бы, что лучше не надо; драма Сизифа и Экклезиаста слишком интимна, чтоб ни с того ни с сего стать достоянием гласности.

Гаррис — он ведь допустил, что из двенадцати кто-то придёт к предательству. В самый главный момент специально сфальшивит.

3

Собственно, Кай не страдал, что с людьми из другой орудийной смены долгое время ему не судьба была пообщаться. К ней — ну, за вычетом доктора — относились теперь Сантьяго да Ферра, Тосио Онодэра, Том Трентон и Марио Дельгадо. С кем бы из них захотелось вести обсуждения? Ну, не с Сантьяго — он так убедительно притворяется сонным. Не с Онодэрой — Кай его толком не знает. И уж с Дельгадо, который известен ему много менее всех других, вряд ли о чём-то толковом поговоришь кроме конкретных вопросов наведения корабельных орудий. С Томасом Трентоном? Тот бы, наверное, мог даже выступить в роли провидца, заместителя Гарриса, но при условии, ныне невыполнимом: если бы с ним оставался Клапациус-18. Том без Клапациуса не провидец ни разу, а только носитель нелепых предубеждений. Есть ли у Кая свободное время, чтоб с ними поспорить? Нет, никакого свободного времени.

Вот к Эстебану с Альваресом в рубку Кай частенько заглядывал. Правда, из этих бесед не извлекал ничего утешительного. Сам в меру сил утешал паникёра Альвареса, но и только-то. Главной метафорой, подходящей к описанию текущих этапов полёта для Эстебана служила рулетка. И не любая, а русская. Та, для которой используется барабан револьвера.

— Каждый наш гиперпрыжок, — пояснял Эстебан, — может быть самым последним. Переживая сии чудеса, ты каждый раз словно рождаешься заново.

— Но ведь однажды везение завершится! — ворчал Альварес.

Что на такое ответишь?

— Можно бы было скакать не вслепую, — Кай намекал на расчёты, производимые космогатором.

— Как? Подсмотреть в барабан судьбы? Кто на это способен? Один только Гаррис. Но, к сожалению, он без сознания в медотсеке.

— Что-то он долго… — Заразительная тревога постепенно подкрадывалась и к Каю.

— Ага. Ну никак не похоже на переутомление.

— А Гонсалес о чём говорит?

— Не отвечает Гонсалес, — пробормотал Эстебан.

— Он, по-моему, — хмыкнул Альварес, — что-то такое выяснил, что теперь избегает сеансов связи, чтобы нас не расстраивать.

— Вас, или Гарриса? — Кай пожелал уточнить.

— Всех, разумеется, — определил Эстебан. — Мы, вероятно, были излишне настойчивы. Так что Гонсалес теперь настоятельно просит его не тревожить, дескать, больному, а также врачу необходимо спокойствие. Но обещает, что как только провидец поправится, тут же допустит его к голоэкрану. Собственно, этого и ожидаем, играя в рулетку. Кстати, — добавил он, активизируя общую голосвязь, — всем подготовиться к очередному прыжку в течение часа! Занять места на креслах и пристегнуться. Как понимаете, может слегка тряхнуть.

О варианте последней — смертельной — встряски сообщать экипажу по общей связи Эстебан благоразумно не стал.