В общем, сидели мы запертые — и не в торжественном зале, где очень большие окна, а в чердачном, совсем небольшом, предназначенном для арестов — ибо решётки на окнах хоть что-то да значат!

Мы всё сидели, полковник же Сэвидж наводил в Бабилоне свои порядки — мы это видели из зарешёченных окон. Действовал он осторожно, сравнительно мирно, но, тем не менее, чуть ли не всюду расставлял верных себе офицеров из пришлой бригады, не оставлял ни единого шанса тем, кто был прежде за что-то возвышен Нулбрайтом.

Например, Онодэра — его-то, японца, точно заметишь издали — явно, у нас на глазах, лишился хорошего места, стоило с Сэвиджем только однажды поговорить. Был-то начальником стражи, ходившей вверху по стенам, зорко следил за часовыми, часто испытывал их, проверяя посты, а вот отныне он — к удивлению старого Нулбрайта — уступил свою функцию олуху из бригады полковника и, погружённый в апатию, молча сидел у сухого фонтана на главной площади и ненароком ощупывал рукоятку кинжала танто.

Было заметно, что Онодэра уже не с нами. Он собирался куда-то — к японским своим богам. (Как утверждал Гильденстерн, этот учитель зеонских воинов находился всегда в стороне от зеонского культа и вообще никогда не уверовал в Асмодея).

Поглядев с чердака на фигуру японца Кай Гильденстерн заволновался всерьёз:

— Он же готовится к самоубийственному ритуалу!

— Да, — сказал Нулбрайт. — Бедный японец. Жаль.

— Что там жалеть! — закричал Гильденстерн. — Нам немедленно надо прервать его подготовку.

— Как же прервёшь? Он-то там, а мы здесь! Хоть кричи — не кричи, Онодэра уже не услышит!

— Так и не надо отсюда кричать, — объяснил Гильденстерн экс-коменданту. Вы пошлите кого-то, чтоб он Онодэру позвал!

— О! — произнёс Виктор Нулбрайт. — А это идея… Нас-то должны сторожить какие-то люди. Вдруг среди них кто-нибудь из моих, из бывших…

Эк он хватил! Чтобы Сэвидж поставил нас охранять хоть кого-то из прежней дворцовой охраны — нет, не такой он дурак, этот Сэвидж-полковник! Те, что стояли под дверью, были людьми из бригады. Стоило закбарабанить — и стало ясно.

— Эй, что вам надо! — послышался грубый голос.

Нулбрайт спросил:

— Есть ли поблизости кто-то из слуг?

— Есть тут один, — безразлично сказал часовой. — Что тебе надо? Сказать ему что-то — валяй. Но через дверь — нам отпирать не велено.

— Хорошо-хорошо, через дверь! — в момент согласился Нулбрайт.

— Эй, ты слуга? Подойди-ка скорей сюда!..

— Да, господин? — послышался голос Боулдера.

Нулбрайт немедленно затараторил:

— Боулдер! Я опасаюсь за Онодеру! Он на площади, там — скоро взрежет себе живот… Поторопись же, останови его, Боулдер!

Что тут сказать. Боулдер — тот, кто как раз поторопится… Но другого-то не было, чтобы его послать.

— Да, если вдруг он тебя не послушает, — крикнул Нулбрайт ему через дверь, — передай от меня, пусть придёт к нам сюда, с тем, чтобы я остановил его лично…

— Слушаюсь, мой господин, — отвечал ему Боулдер. Он успел отойти не сказать, чтобы далеко.

4

Второй голос в истолковательной полифонии

(баритон преспокойный от водителя Брандта)

Кстати, с приходом Онодэры-сэнсэя сделалось многое сразу намного проще. Правда, явился японец в меланхолическом состоянии. Чёрная желчь так и капала из него и сквозила сплошной безнадёгой в дверные щели.

Да какой хвандехвар укусил беднягу, какая шпанка?!

— Я виноват перед вами, — винился пришедший японец перед своим господином, экс-комендантом Нулбрайтом.

— Нет, — возражал господин, — не бери на себя напраслины.

Тот же в ответ:

— Я вас предал, о мой господин. Выход один у меня — ритуал сиппоку.

Нулбрайт ему:

— Стоп, Онодэра, я запрещаю! В чём ты мог быть виновен, мы все тут не ожидали…

— Нет, — ответствовал этот упрямец. — Я чувствовал сразу. Видел по Сэвиджу, что затевает он что-то. Чувствовал, видел, но промолчал, не вмешался. Предал и вас, и свой кодекс. Прощения нет!

— Знаешь ли что? — прокричал ему Гильденстерн, когда понял: у Нулбрайта аргументы закончились. — Самоубийство твоё — никакой не выход. Чем ты поможешь нам всем, Онодэра-сан, как бы далёко кишки твои ни улетели? А ведь нам пригодилась бы помощь, Онодэра-сан! И всем нам, и твоему господину Бабилонскому коменданту.

И проняло. Проняло Онодэру, хоть это странно.

Тот, кто нас вывел из Бабилона — один лишь он. Быстро у них, у мастеров катаны, подворачиваются удобные случаи.

Раз — и двери открыты, а мы свободны. И, вытирая катану, Онодэра уже говорит:

— Я конвоирую вас дог подземного хода.

Ну а там — всё скорей и скорей. Мы прошли по дворцу, прошагали затем через площадь. Шли мы уверенно, словно бы так и надо. Никому не взбрело задавать никакие вопросы ни любому из нас, ни, тем более, Онодэре. И о чём его спросишь — человека с обнажённой катаной: говорит он с акцентом таким, что пойди пойми.

Сэвидж, поди, находился во дворце комендантском, у которого множество окон выходит на площадь, чуть не любое из них выбирай, выглядывай — не хочу. Сэвидж не выглянул — очень был занят, наверное. Если бы всё же решился — так вряд ли выжил. Кто, как не сам Онодэра-сэнсэй обучал фехтованию Дика и Джека? Да и не только, а много ещё кого. Ну так надо ли Сэвиджу на такого смотреть из окошка? Нет, дешевле всего пропустить его и не заметить. В плане жизни дешевле и в плане здоровья дешевле — и своих (это точно), ну и солдатских тоже.

4

Третий голос в истолковательной какофонии

(тенор ожесточённый с вкрапленьем зловещего шёпота

от Коннелла Р. Макконнелла

Я рассудил, что и мне не мешало уйти вместе с этим японцем. Просто было бы глупо мне одному остаться на месте, когда все остальные сбежали уже из-под стражи.

Я ничуть не боялся за целостность собственной шкуры. Шкуру мою, как известно, хранит артефакт. Пока он в пищеводе, в желудке, путешествует по кишкам, абсолютно никто не обидит меня физически.

Но оставалась ещё мотивация долга. Как мне остаться на Эр-Мангали, если вся остальная проклятая экспедиция собирается прочь, в абсолютной уверенности, что всего-превсего достигла.

Нет, не могу я остаться. Потому уже не могу, что никто не доведёт до Чрезвычайной Комиссии, не посмеет озвучить моего особого мнения. Кто посмеет — один только я, только я один!

Кстати, мне также трудно понять, как случилось, что и меня комендант Бабилона Сэвидж тоже закрыл под арестом в одном помещении с настоящими, подлинными преступниками. Так, мне прекрасно понятно, зачем под замком оказался Кай Гильденстерн — подельник Бенито Родригеса. Также мне ясно, за что закрыли Мак-Кру — он был хорошим знакомым Родригеса и Гильденстерна. По Хэмфри Флойду, ворюге из Джерихона, просто навзрыд плачет тюрьма Бабилонская. Кеннета Барбера только могила исправит — извращенца и проститута. Ну и Брандт — всем известный маньяк, истреблявший всегда и везде хвандехваров и плоскопузов — ясно, ничем не выделяется из компании.

(Также понятно, за что под замок был посажен и Виктор Нулбрайт. За коррупцию — это во-первых. За бездарность — уже во-вторых. За вопиющую слабость, пассивность — конечно же, в-третьих. Ну и, в-четвёртых, за то преступление, что на посту коменданта он убивал людей. Не своими руками — руками послушных орудий, очень удобно пришедших к нему из зеонской секты. Да, это я надоумил полковника Сэвиджа принять командование Бабилоном — головным посёлком колонии. Это я вслух не скажу, лишь Гуггенбюллю и Фенбонгу на ухо!).

Так что не буду скрывать, что прекрасно осознаю, по которым причинам посажены под арест все мои спутники. Но меня-то за что? В этом и кроется подлинная загадка, разгадать каковую доселе мне не удалось.