— Как это нечем? Там многие дышат…

— Я не смогу там дышать, я астматик! — признался Нулбрайт. — Воздух тюремный меня наповал убьёт! Что вам в смерти моей? Я беспомощен, я старик! — горько он продолжал. — Я инвалид однорукий! — Он бессильно взмахнул обрубком, привлекая к нему внимание. — Я никому не могу навредить своими руками!

— Да, пожалуй, не можешь уже, — хохотнул грубиян.

Только Нулбрайт, наверное, уловил колебания в позе и голосе. Он сказал:

— Не прийти ли нам к соглашению или к сделке?

Сэвидж тут же:

— И что же ты, старая кляча, мне можешь дать?

— То, к чему вы стремитесь, полковник.

— И к чему я стремлюсь?

— К личной власти над Эр-Мангали!

— Нет! — воскликнул полковник. — Не к ней, а к победе Альянса. Лишь для неё мне нужна…

— …легитимная власть над колонией, — подсказал ему Нулбрайт. — Пост коменданта Нового Бабилона!

— Собственно, да, — тут же признал полковник. — Не хотел бы я здесь оставаться на правах узурпатора. Стало быть, нужно мне что? Отречение в мою пользу.

Надо же, как они быстро договорились!

3

Второй голос в истолковательной полифонии

(вкрадчивый тенор-баритон от Хэмфри Флойда)

Положение было такое: мы все вшестером плюс полковник с его четырьмя парнями, вместе с нами прошедшими по подземному ходу, находились в парадном зале, на приёме у коменданта. Сторону коменданта кроме него самого представляла лишь пара охранников, да слуга по имени Боулдер, да ещё Онодэра и Пит Бойтано — двое последних из окопавшейся в Бабилоне новозеонской элиты. Этого было, как оказалось мало.

В самом начале наших переговоров Сэвидж ушёл, прихватив двоих адъютантов — он не утратил надежды организовать проход на территорию Бабилона для своих неуклюжих броневиков, слишком широких для пешеходного хода. С ним удалились и Онодэра с Бойтано (комендант обещал, что они что-то там покажут).

То, что Сэвидж свинтил, было очень и очень здорово. Пользуясь случаем, Кай Гильденстерн испросил позволения отчитаться перед комендантом (что время терять?) за выполненные задачи и почти что обстряпать всё-то, что и было нужно. Иль, выражаясь высоким слогом, он почти преуспел в получении документа, каковой с него требовало юрбургское начальство. Как его действия ни назови, главным словом, однако же, будет «почти», потому что не выгорело. Потому что «почти» — не считается. Сэвидж вернулся раньше, чем Гильденстерн это всё провернул и получил желаемое. Всё, как я мыслю, из-за гадёныша Конни. Он, а не кто-то нибудь стал громче всех выступать, заявляя, что экспедиция что-то не так совершила. Ясно, все эти глупости не повлияли на коменданта, но капитальненько подзатянули время. И не вломишь мерзавцу. Ведь у него яйцо, из-за которого думаешь: может не надо? То есть, и знаешь, что надо, но оно отклоняет от верной идеи, сбивает решение. И Макконнелл хихикает: что вы мне, гаду, сделаете?

(Таки да, ничего вредного жизни-здоровью: артефакт постарается, чтобы не получилось, но, с другой стороны, Конни сам же себе палач. Сколько собственного дерьма он сожрал, не поморщившись и вполне добровольно! Ради чего? Ради страха, что я захочу его стибрить — яичко его вонючее!).

В общем, Сэвидж вернулся уже без Бойтано и Онодэры и пораньше, чем было бы нам по нраву. И заявил: Нулбрайт больше не комендант. И вообще подлежит он арестованию. Вслед за этим заходят солдаты из сэвиджевой бригады, и понятно уже: сопротивляться не стоит!

Всё, как по нотам. Всё, как по писанному разыграно. Я и подумал: может быть, нас специально кинули? С бывшего-то коменданта все взятки гладки, что же до нового (то есть полковника) — так ведь он ничего нам не должен, да и относится к нам не по-доброму, это факт.

Ясно, Макконнелл был счастлив: может быть, они их и надоумил? Как бы то ни было, а до сих пор я его, крысёныша, не наблюдал настолько премного счастливым. Типа: как он нас уел! Гильденстерна и всех-всех-всех!

Кстати, послушать, о чём они — Сэвидж и Нулбрайт — трепались дальше, станет понятно: угроза ареста — нереальна совсем, просто метод такой: брать на понт фраерка зелёного. Вдруг да сделаешь малость сговорчивым собеседника! Что сказал «арестованный» «арестователю»? То и сказал: не хочу больше быть комендантом. И ведь сразу заметно же было, что очень давно не хочет. Коменданты не могут же сдрыснуть с Эр-Мангали!

Нет, ну не так, не прямо открытым текстом. Нулбрайт сказал:

— Я же старый больной человек! Больше того, я инвалид однорукий. Мне, однорукому старому инвалиду, затруднительно стало рулить Бабилоном, колонией и планетой. Всё почему: не хватает второй руки! — Что это, как не намёк на достоинства Сэвиджа. Тот — энергичный, не старый, обоерукий.

(Я бы сказал, у кого этих рук ещё больше, чем у полковника. У сидян да у содомских перерожденцев! Но, конечнео, не думаю, будто те и другие имелись в виду).

В общем, Сэвидж и Нулбрайт счастливо друг друга нашли. Очень недурно взаимненько скомпенсировались. Сэвидж хочет быть комендантом, но до сих пор ещё не комендант, Нулбрайт всё комендант, но такого себе не хочет — ну, улавливаете, как удачно сложился пазл?

Вот. И все эти их договоры-переговоры с недомолвочками, чтобы кто-нибудь не уличил, проходили всё там же, в парадном дворцовом зале, то есть как раз на глазах у всех нас шестерых.

Я и толкнул Гильденстерна:

— Ты слышишь? Уже договариваются!

Тот как очнулся — и сразу немедленно встрял. Так им сказал:

— Очень рады за бывшего и за нового коменданта! Мы согласимся с любым из ваших совместных решений относительно будущего колониальной власти. Вместе с тем, мы имеем и свой интерес; его должно учитывать. Экспедиция наша успешно завершена, но подтверждение требует документа. Мне безразлично, кто выдаст его: новый ли комендант, или старый. Важно, чтоб выдал какой-нибудь комендант.

Сэвидж на это:

— С какой это глупой радости мне выдавать тебе этакий документ? Вот ещё: стану позорить комендантский свой статус подобной запиской!

— Значит, — сказал Гильденстерн относительно твёрдо, — мне получить его надо от коменданта Нулбрайта.

Нулбрайт взглянул на коменданта Сэвиджа, тот покачал головой:

— Поздно. Ваш Нулбрайт уж более не комендант. Он не имеет права при живом коменданте выдать такую бумагу.

— Но ведь каких-то четверть часа назад…

— Наше решение не имеет обратной силы!

— Но решение — устное! — Гильденстерн обратил внимание. — А до тех пор, как оно ещё не было занесено в голографический документ…

— Что ж, — издеваясь, промолвил Сэвидж, — благодарю за напоминание. Здесь очень кстати находится голографический аппарат. Нулбрайт, пожалуйста, подтвердите-ка устное отречение в мою пользу.

— Наш документ, — объявил Гильденстерн, — должен быть первый в очереди!

— Наше первее! — хором вскричали я, Барбер, Мак-Кру и Брандт. И лишь мерзавец Макконнелл ожидаемо воздержался.

Впрочем, много ли мог завесить наш голос даже с учётом такого довеска подлейшего? Мы понимали прекрасно, что сила у Сэвиджа; как он решит, так оно уж и будет.

— Здесь хронология, — заявил комендант-полковник, — силы особенной не имеет. Документ, подтверждающий отречение и переход наиглавнейшего поста в нашей колонии, много важнее какой-то дурацкой записки, выданной группе бездельников, праздно шнырявших по нашему континенту.

Что ж, Гильденстерн попытался насесть на Нулбрайта:

— Господин комендант, вам одному решать. Вы комендант, пока отречение не подписано! Помните же, что что на посту, вверенном вам Альянсом, важное дело вами не совершено. Ваше последнее дело на посту коменданта!..

Но старичок замахал в тревоге левой рукой и культей правой руки, залепетал, заблеял проникновенно:

— Вы его слышали, молодой человек?.. Что я могу? Что я могу поделать? Он — комендант, он сильнее меня, вы же видите… Нехорошо провоцировать старого человека (между прочим, лишённого вами же правой руки)… — Не поручусь, что старик не получал извращённого удовольствия от вот этой своей якобы немощи. Наказать Гильденстерна бездействием, так, что даже и не подкопаешься; так, что сам он подумает, будто сам виноват.