Между тем доктор Хойл нас привёл уже в главный парадный зал. Там стоял стул начальницы, но на нём-то никто не сидел. Обнажённые долговязые гермафродиты на ковре занимались тем, чем и весь Содом.

Лично мне было трудно определить среди всех этих сидских телес бывшую женщину. И не только лишь мне, что тоже не удивительно.

— Все они на одно лицо, — произнёс Мак-Кру, глядя вниз на ковёр — на копошащееся там нечто, — все до гола раздеты… Как они не перепутают, кто здесь главный, а кто слуга? Или они доминируют здесь по очереди?

Кен возразил:

— Перерожденцы весьма узнаваемы друг для друга. Это тем, кто не переродился, чуть-чуть непривычно… Сам я мало кого узнаю, кроме доктора Хойла. А его — по глазам, они самые выразительные. Очень добрые, очень честные — одним словом, прекрасный врач.

Что ж, и я согласился бы: Хойла по взгляду всегда опознаешь. Как присмотригься — видишь, кто Хойл, кто не Хойл… Но начальница их — она что, так и будет ползать? Всё же странно себя ведёт, возмущался я.

Тут одно долговязое сидское тело пережило оргазм, оторвалось от группы, и одним из своих седалищ взгромоздилось на стул. Значит, вот кто здесь Мэри Бастинда! Чем от других отличается, не уловишь…

Кстати, было заметно, что стул человеческий ей неудобен. То-то садилась она то нижним седалищем, то вдруг средним, позволяя сползать на ковёр своим нижним ногам.

— Рада гостям, — произнесла она по-человечески. — Милости просим присоединиться к оргии.

Гильденстерн, как ни странно, ответил отказом:

— Экспедиция наша, — сказал он, — в вашем Содоме проездом. — От волнения, видимо, сам позабыл, что у нас пешеходная экспедиция. — Мы зашли обсудить современную ситуацию на планете Эр-Мангали. Что вам известно о новых локациях демонов?

Что ей известно? Да ведь ничего не известно. Мог и не спрашивать, лишь на неё посмотреть. Отвечала она отрицательно, немногословно. Но Гильденстерн продолжал её спрашивать. Раз не знает о демонах, так хотя бы о людях:

— Как поживает Рамирес? Ушёл из Содома — куда? Да, вот и доктор сказал мне, что к логову Адской Собачины… Нам было некогда, мы его не разыскали. Просто я думал, а вдруг он пришёл назад…

— Ах, Рамирес… — вздохнула перерожденка мечтательно. — Слабость моя… Он так часто ко мне возвращался. То в Бабилоне, бывало устроится — думал, навечно, но снова летит ко мне… Но теперь не придёт. Мы ведь с ним теперь разные расы. Он, бедняга, ужасно боится перерожденцев. Хоть меня-то бояться, ну право же, очень смешно…

— А Драйхорн-музыкант? И подруга его по имени Сони?.. — Как я понял, вопросы шли для отвода глаз. Может, бастиндиных, но, вероятней, моих. — Что, до сих пор не вернулись? Не очень и ждёте?.. — Сам он их тоже, пожалуй, не очень ждал. — Ну а Фа-Иф-Ляян?

— Это кто, человек?

— Полагаю, перерожденец. Он один был такой — умел говорить по-сидски…

— Ах, по-сидски… Ну да, ну да, я и с таким общалась. Странный он парень — ни слова не знает по-человечески. Если охота, могла бы его позвать!

Вот оно, тут же подумал я. Вот где тайная цель Гильденстерна. Подозрительный тип — по-человечески не понимает. И зовут его Фа-Иф-Ляяном… Может, сидский шпион?

То-то наш Гильденстерн рвётся к нему побеседовать.

Ну и позвали шпиона-перерожденца. Звали его не по имени — кличкой «Немой». Имени Фа-Иф-Ляян здесь никто и не знал, кроме хитрого Гильденстерна. Потому и не знали — они в большинстве не понимают по-сидски. Переродившись, не стали учить язык.

Ну а наш-то начальник его, получается, выучил?

— И переводчика кликните! — позаботилась Мэри Бастинда.

Я с волнением ждал, когда этот Немой придёт. Думал, будет его тормошить Гильденстерн, я и подслушаю. Не самого Немого, так переводчика.

И, действительно, привели к нам перерожденца — того самого, как я понял из мимики нашего. И разговор состоялся, и слышал я каждое слово, думая: я феерический идиот. Что я думал услышать из их беседы? Что за слово надеялся распознать?

Разговор-то шпионский состоялся у них по-сидски. Переводчик содомский был Гильденстерну без надобности.

4

Третий голос в истолковательной полифонии

(лирическое контральто от Кеннета Барбера)

Милый Содом! Сердце радуется при одном только воспоминании. Не прикажешь ты сердцу: опять оно, глупое, радуется! Что ему надобно, сердцу — конечно же, удовольствий. Бурных и страстных, наполненных сладкой экзотикой…, но не такой ведь, как видят глаза вокруг! Убеждают глаза: Содом-то не тот, что был. Ум подтверждает: перерожденчество вроде смерти, так как уводит тебя за такую грань, за которой тебя уже нет. Наслаждается тело, но тело уже не твоё. Поздние стадии гедонизма суицидальны.

Но ведь как хочется в том наслаждении жить и выжить, соблюдая последнюю меру едва выносимой сладости, совместимую с человеческой жизнью! Жаль, но Свободный Содом больше не терпит трусливой твоей свободы остановиться. Он живёт, как всегда, наслаждением настоящего, но оно изменилось разительно по сравнению с тем, ностальгическим образцом. В этом мире перерождённой плоти ты больше не свой, а уже превратился в обитателя Бабилона (но не в жителя, так как жизни тебе в нём нет).

Из людей ты способен узнать уже очень немногих. Только самых ближайшех партнёров — не более тридцати, сохранивших былые приметы в перерождении. Мэри Бастинду легко опознать по бесстыдному поведению и по властности интонаций, доктора Хойла — по взгляду (очень честному, неимоверно порочному), старого Барни — по юношеской порывистости, по умению и подлизаться, и просто лизаться.

Даже не знаю, благодарить ли мне Гильденстерна за возможность ещё раз попасть в Содом и ощутить весь масштаб понесённой потери. Хоть, конечно же, речь Гильденстерна изначально была не о моей сладкой радости или грусти, а о моей ожидаемой пользе для экспедиции на содомском участке пути. Я, как он думал, мог быть очень ценен как эксперт по жизни посёлка, повышающий и безопасность его прохождения, и понимание нынешних обстоятельств, и эффективность переговоров.

Правда, много ли толку было от самых подробных знаний по жизни сообщества, каковое взяло и переродилось? Я рассказал Гильденстерну самые общие вещи, за подробности коих поручиться не мог. Например, я поведал о былом этикете пребывания на позиции гостя во дворце Мэри Бастинды: обращаться сначала к начальнице, а потом уже к подчинённым, не утомлять разговорами, не пытаться с ней флиртовать (ибо ей издавна свойственна взрывоопасная эскалация самых невинных любовных тем; ну а по нынешним-то временам стоит красавице нашей перевозбудиться, как бы дело не привело к неумышленным перерождениям). Я посоветовал также держаться всей экспедиции вместе, не разбредаться по закоулкам дворца, ибо в единстве главная наша сила.

Всё, что сказал я, было интуитивно и так понятно. Доктор же Хойл от себя добавил лишь то, что по скончании аудиенции у Бастинды нас будут очень просить на выход за стены Содома. Долго они не потерпят «неперерожденцев» — такие теперь у них правила.

Что ж, Гильденстерн согласился с ограничением. В разговоре приветственном с Мэри Бастиндой перешёл сразу к делу. Расспросил о троих, из которых, как он уже выяснил по дороге, двое остались не перерождёнными и в Содоме отсутствовали. Третий же — некто по кличке Немой (и по имени Фа-Иф-Ляян), кажется, тоже в нашем Содоме не перерождался, но зато это именно он переродил остальных. Может, и нет, но как же тогда объяснить, что ничего не понимает по-человечески?

В общем-то этого третьего Гильденстерн и надеялся порасспросить по делам, очень важным для экспедиции.

И расспросил. Много времени не потратил. Оба, как оказалось, понимают по-сидски. В переводчике не нуждается. А ведь Мэри Бастинда Сью привлекла переводчика — может быть, ради собственного любопытства. Обнажённого, кстати, перерождённого юношу. Он внимательно слушал, о чём говорят Гильденстерн и Немой (то есть Фа-Иф-Ляян), и шептал ей на ухо, что только сумел понять. Если что не сумел — подменял изощрёнными поцелуями ушных раковин госпожи. Мудрый приём! Этого парня учил поцелуям, наверное, Барни — старая добрая техника влажного полуохвата, но в исполнении переродившейся молодёжи госпожу вдохновляла намного сильнее, чем информация.