Как жалел я о Бабилоне! Как страдал от решения, принятого в своей чистой просторной камере, защищённой от всяких бед. Я-то, в своём ослеплении, полагал, что выбираю намного лучшее. Я выбираю свободу, казалось мне. Я выбираю, казалось, выход на чистый воздух!..

Воздух в той камере под когда-то сгоревшей башней всяко почище, чем в этом лесу, что сгорел недавно — и продолжает дымить, продолжает противно дымить, проникая мне в лёгкие.

Ужас какой! Что поддерживало меня на протяжении всей этой пешеходной прогулки по лесу — лишь осознание, что и Джон Грэди, мой друг и партнёр — самый близкий на Эр-Мангали, точно так же, быть может, страдал, вынес те же, примерно, невзгоды, прежде чем, полагаю, навеки наш мир покинуть.

Да, я предчувствовал, всё это так и случилось. Я говорил себе: пусть мне хоть тысячу раз вновь расскажут о «доброй» пропаже без вести, о надежде, о том, что нельзя хоронить человека, пока не обнаружено тело… Но я знаю, что бедного Джонни на свете нет, ибо сердце-то знает, и ум помогает сердцу.

Джонни был смел, и отважен, и дерзок. Джонни умел рисковать. Он порой выбирал такие большие куски, что казалось — никак уже не проглотит, но неизменно выходил победителем. Да, даже здесь, в грубом жестоком горнорудном колониальном мирке, что сложился в условиях мазохистского бандажа «Карантином» — даже здесь Джону Грэди невольно рукоплескали, так как был он воистину человеком элиты. Утончённым, очаровательным — далеко не таким, как все. Истинным лидером жизни в Свободном Содоме. Энтузиастом. Человеком, который любому западал и в тело, и в душу…

Мне говорили — множество раз говорили за эти два месяца: «Ты подожди, не кручинься, вернётся твой милый». Кто-то сочувствовал, кто-то втайне хихикал, кто-то смеялся открыто, совсем не таил неприязни. Те, кто сочувствовали, тоже не понимали. Думали, Джонни — очередной любовник. Нет же, он больше, он истинный друг и партнёр! Тот, за которого ты пожелал бы в огонь и в воду.

Может — я думал — и в гиблую экспедицию Гильденстерна я угодил из-за этой несчастной тоски. Из-за надежды, которая всё же пробилась. Из-за надежды, что сердце меня обманывает. Что Джон Грэди по-прежнему жив, как выживал он все эти долгие и сверхопасные годы. Что, наконец, состоится она, долгожданная наша встреча. Что достаточно мне только лишь выбраться вон из Бабилонского плена, и я встречу его. И он скажет: «Я ждал». Скажет: «Я ждал, когда ты догадаешься!». Я же ему: «Я предвидел. И я понимал: ты не вернулся из-за мерзавца Нулбрайта». — «Да, — скажет он, — ты же знаешь, мой милый Кенни, в этом посёлке мне очень небезопасно. В Бабилоне жестокий порядок, жестокий и несправедливый. Но зато здесь повсюду, снаружи бабилонского колпачища, могут без страха соединяться сердца». — «Да, — скажу я, — точно так я сначала и думал». — «Долго ты думал», — с упрёком ответит он. Я же скажу, что не мог же уйти просто так, без надёжного повода; в Бабилоне контроль, в Бабилоне ужасный контроль! «Да, контроль, — он ответит и чуть смягчится. — Хорошо, милый Кенни, что ты подыскал нужный повод. Я скучал эти месяцы. Ждал, надеялся, и тосковал».

Диалоги спасали меня от суровой действительности. Помогали смириться со всеми тяготами пути. Разжигали погасшие искорки доброй надежды. Заставляли идти вперёд.

Может, в какой-то момент моё грустное сердце перевернулось в интуитивных своих свидетельствах?

Нет, безнадёжно. Джон Грэди не выйдет с игривой усмешкой из лесу. Не промолвил: «А вот он и я! Не ожидал?». Если бы это случилось, я первый сказал бы себе: Кенни, не верь, это призрак!

Мы вместо Джона уткнулись в защитную стену, загородившую лес от огня, что пришёл сюда перед нами. В стену не призрачную, настоящую. В полевую структуру из области чистой физики, без малейших потусторонних оттенков.

Что это? Это защита военного лагеря Сида. Двое сектантов — брат Дик и брат Джек — подтвердили, что это так.

— Мы, — сказал Дик, — под стеной этой как-то уже ходили.

— А за стену реально пробраться? — спросил Гильденстерн.

— Нет, нереально. Стена опоясывает здоровенный кусок горнорудного континента. Перерезает дороги, леса и так далее. Ну, чтобы к лагерю близко не подпустить.

— Стало быть, вы за стеною ни разу не были?

— Точно, ни разу, — признали в ответ сектанты.

— Так почему вы решили, что за нею военный лагерь?

— Знали заранее. Лагерь чуть дальше, в Зеоне. Он был там раньше вот этой защитной стены.

— А почему же сидяне, — поинтересовался Мак-Кру, — возвели эту стену в таком удалении от лагеря?

— Лагерь в низине, — честно сказали сектанты. — Правда, — добавили, — он на высоком холме.

Холм и низина здорово нас запутали. Гильденстерну, однако, не стану гадать почему, с перетеканием одного в другое всё оказалось понятно. Суть, очевидно, сокрыта в зеонском вероучении, заставляющем их возбуждаться от странного рода фетишей.

Главное что: эти крепкие парни (брат Дик и брат Джек) прояснили для нас основную причину присутствия в Шпанском лесу силового барьера и связали его с охраной военного лагеря Сида. И сказали, что этот барьер установлен тому назад где-то два месяца — ну как минимум.

Да, «где-то два». Я, как услышал про эти два месяца, тут же подумал: а ведь что-нибудь это значит! Но — вот комедия — даже и сам не сумел бы определить, что эта цифра значила: суть ускользала от бдительного сознания.

Может быть, речь о приоритете Альянса и Нового Бабилона? В смысле, закрыть главный лагерь непроницаемым коконом человек догадался намного раньше, а тупорылый сидянин уже потом? То есть, бывает и так, что не люди обезьянничают у ксенокультуры Сида, а практически с точностью до наоборот?

Нет, не это меня так затронуло. Было какое-то странное совпадение. Но вот что совпадало — и где, и с чем — это-то словно из памяти выпало.

Я ловил свои мысли за хвост, а Гильденстерн между тем выправлял свою карту, нанося на неё наш маршрут и то место, где нам повстречалась силовая стена.

— Ну и что теперь дальше? — спросил у него Конни Макконнелл.

— Дальше — направо, — сказал Гильденстерн. — И попробуем обойти вокруг лагеря… Да, понимаю, что к лагерю ближе не проберёшься. Ну так хотя бы вокруг силового барьера. Обойдём эту стену и нанесём на карту.

Вроде, логично: почему бы и не нанести. Карта ему пригодится для нового путешествия. Но, хоть логично, я чувствовал сопротивление. Будто уже догадался, с чем можно столкнуться. С не предвещающим ничего мало-мальски хорошего. Может быть, зря мы направо? Может быть, лучше налево?

Шли под стеной. Гильденстерн говорил:

— Надо потщательней осмотреть место, где эта стена пересекает дорогу. Ведь не может же быть, что экипажи и танки Сида не способны попасть за барьер… — Да, вот что справа: дорога для вездеходов, та по которой ныне катается Сид…

Брандт развивал:

— Спорю на дохлого плоскопуза, там у них тоже подземный ход, как и под Бабилоном!

— Только пошире, повыше, — уточнял Гильденстерн, — чтобы пролезли громадные огнемётные танки.

— Если могут они, то сможем и мы, — поддакивал важный Мак-Кру.

И никто не задался вопросом, а точно ли это надо? Ну, найдём мы проход, в который сектанты — и те не сунулись. Что нам делать тогда — проникать по наивности прямо на вражескую территорию? Ну а вдруг в этом сидском военном лагере кто-то выступит против осуществленья такой идеи?

Впрочем, нам до дороги пришлось добираться долго — мы уклонились на север за неделю пути вслед за лесным пожаром. Можно было ещё чуть не полные сутки раздумывать, что нам надо, а что не надо.

Кстати, продвинувшись рядом с барьером на юго-восток, мы заметили: лес пострадал здесь не очень сильно. Он горел полосой, и довольно широкой, но всё-таки не бескрайней. Лишь (вот счастье-то!) и на нетронутых площадях тоже пропах чудовищной горькой гарью, видимо, это-то благоухание и отвадило злобных шпанок — мы их после пожара вообще в лесу не встречали.

Кай Гильденстерн постоянно сверялся с картой — и вычерчивал в ней тот участок стены, вдоль которого мы прошли.