А ксеноель-то была не мала, где-то за двадцать метров.

Тут к своему же несчастью он малость запаниковал. Что ж он забрался на этакую высоту, не подумав о возвращении.

Снизу донёсся радостный крик Олафа Торвальдсена. Что он кричал, вездеходный водитель, Каю с небес было даже не разобрать. Между верхушками елей и ксеноклёнов бодро гулял сильный ветер, ветер-то и относил всё, что Олаф ему кричал.

Кай решил поглядеть, где там Олаф, который кричит, он украдкой бросил взгляд себе под ноги — и тогда только понял, почему да зачем этого делать не следовало. Стало страшно — воистину страшно. Страшно так, что не надо и притворяться!..

— Молодец! — Олаф крикнул хоть что-то членораздельное.

Каю, однако, было уже не до его похвалы. Он вцепился в летучий предмет и боялся, что сам превратится — тоже в предмет, но уже нелетучий.

Шар Свинючины, с благодарностью отзываясь на каев страх, между тем подымался всё выше, и выше, и выше.

4

В общем, Кай левитировать научился. В страхе, в дрожи, в слезах и в сведённых опасливой судорогой пальцах. А когда приземлился, не поверил тому и сам. Понимал ведь, насколько маловероятно.

— Замечательно! — хлопал в ладоши Олаф. — Думаю, надо на это нам всем посмотреть. Повторишь? — Кай, однако, на его приглашение лишь замахал руками.

— Нет, — сказал он, — второй раз неинтересно! — И напустил в эту ёмкую фразу столько самоиронии, что даже Призма Правдивости на сей раз не сработала.

Хотя дело, конечно, было совсем не в отсутствии интереса, а в смертном ужасе Кая от перспектив повторения.

— Верно, не стоит, — смягчил аппетиты Олаф. — Лучше потом, не сейчас: ты на ногах не стоишь. Там, над деревьями, верно, ужасно холодно?

— Верно, там холодно, — Кай содрогнулся. И ради Призмы поправился: — Верно, и очень ужасно.

Ужас придётся преодолеть. Обучиться полёту во всех его мелких безаппаратных премудростях — неизбежность для Кая. Только по воздуху он попадёт во врата, за которыми прячется главный демон планеты. Только по воздуху — над мировым океаном. Это долго лететь, до ужаса долго лететь. То есть придётся не поддаваться панике перед бескрайней водной пустыней.

Не поддаваться, но и не отупеть. Помнить всегда: для того, чтобы полёт совершился, толику ужаса тоже придётся сберечь: управление Шаром — оно же всегда на эмоциях.

Да, придётся, придётся и это, придётся и то, и достаточно скоро придётся, ведь битва уже приближается, и не во власти Кая её оттянуть.

Он и будет тянуть, но не вечно, а только сейчас. Ибо сейчас перед Каем есть ещё один артефакт, над которым он не поработал. Шар, уйди, полезай в мешок, чтобы хоть бы сегодня до скончания дня мне тебя не увидеть и с тобой не летать над лесом. Прячься, Шар, вылезай, Усечённый Конус...

— Я бы тоже хотел полетать! — молвил Олаф с усиленной Призмой завистью в голосе. — Ты покажешь, как это делается?

— Покажу, но уже не сейчас. Будет время... когда-нибудь.

После гибели Асмодея — почему бы и нет?

— И другим обучиться захочется, — вспомнил Олаф, провожая летающий Шар до мешка заинтересованным взором. — Эстебану, так точно. Полёты — его стихия.

— Обучу, если очень захочет, — заверил Кай. — Просто, думаю, этот полёт не таков, как ему понравится. Совершенно другие принципы управления, чем в любимых его катерах и планетолётах. Никаких рычагов, всё таится во внутреннем мире.

Это всё о безудержном Шаре, на сегодня — всё.

Конус, давай! Твоя очередь. Шар заработал, а ты? Эй, включайся, шедевр геометрии!..

Кай не сразу заметил, что с Конусом он обращается точно так же, как с Шаром. Он как будто пытается в небо взлететь и на нём.

Нет, на сегодня артефактов ему довольно. Можно заняться делами немного попроще. Выкопать, скажем, землянку — почему бы и нет? Как бы в порядке морального отдыха.

5

Но и на утро нового дня, когда Кай к артефактам вернулся, он опять же схватился за Шар Левитации. Шар — он понятней, он раз уже подчинился. Он эффектен в использовании — чудо как полетел!

И, конечно, за этим особо заметным успехом Кая наблюдает не только восторженный Олаф. Наблюдают Альварес и Эстебан. И Моралес, и Карлос, и следователь Мак-Кру. И старички — Томас Трентон и доктор Гонсалес.

Их внимание, в общем-то, окрыляет. Каю, как оказалось, важно признание. Здорово, да, когда что-то у тебя получается, получается столь недвусмысленно, что другие тебя признают, не могут уже не признать.

То ли дело — в предыдущие времена, когда люди Родригеса принимали, конечно, Кая, но принимали-то в основном потому, что были людьми Родригеса. То есть, из вежливости, из уважения к руководству. Да, и к Гаррисову провидчеству, без него-то никак.

А теперь всё иначе. Ты летаешь, тебе аплодируют. Много ли надо, чтобы достичь популярности в мире людей нелетающих, нелетающих в самых различных смыслах, вплоть до отмены полётов орбитальной системой под названием «Карантин».

И получалось у Кая. Получалось и правда всё лучше. Он себе не позволил делать что-нибудь лишь напоказ, для такой ерунды жалко времени, но, совмещая показ с научением, он довольно удачно усиливал оба процесса.

Кстати сказать, на второй уже день испытаний Левитационного Шара Кай перестал занимать этим Шаром руки. И опасно — коль только представить, что ты его ненароком упустишь (ибо выйдет же так, что Шар упустил тебя!). И неудобно: в полёте всегда пригодятся свободные руки.

Кай, понятное дело, хотел бы держать артефакт в рюкзаке, просто помнил — рюкзак-то пропорот и не зашит. Если Шар Левитации отработает в рюкзаке и поднимет тебя до верхушек елей и клёнов, тем опасней покажется, если он улетит в прореху, ведь в таком положении ты его уже не ухватишь!

Он специально спросил у Олафа нитку с иголкой, тот ушёл к далеко припаркованному вездеходу и уже через час вернулся со всем запрошенным. Кай придирчиво нитку подёргал, нашёл её прочность удовлетворительной и собрался уже приступить к шитью, как увидел: а дырки-то нет!

Заросла. Сама, без каких-либо ниток. Ведь не случайно свободносодомский Фа-иф-ляян так и сказал: «Заживёт». Вероятно, рюкзак этот — квазиживой организм. Много у Сида таких неожиданных технологий.

Впрочем, лучше бы этот рюкзак сам отражал удары. Или как-то иначе являл свою неуязвимость. Если когда-то в полёте Каю его продырявят, да при этом настолько серьёзно, что выскочит Шар, вряд ли Кая, летящего вниз, утешит осознание перспективы, что ткань рюкзака в добром будущем снова затянется.

Ряд учебных полётов прошёл с дискомфортом. Кай понимал, что левитирует Шар в рюкзаке, сам же он — просто висит на лямках. Как червяк на крючке, как перепуганная макаронина. Но затем — он не сразу, но отследил — его место в летучей системе стало прочнее. Шар перестал в полном смысле тянуть его вверх. Он, точнее сказать, сопровождал полёт. А способность уже не висеть, а левитировать, пусть и в присутствии Шара, перешла и на Кая.

С этой поры, когда Кай уже начал обретать в полёте уверенность, и люди Гонсалеса зауважали его сильней. Ощутили в нём личную силу, а не надежды Бенито. Это бы и хорошо, но в порядке наведенных самокопаний, вызванных функцией Призмы, Кай какое-то время в таких переменах улавливал фальшь и наигранность, но затем спрятал Призму подальше и тут же смягчился в оценках. Ибо, да, справедливо, когда социальное положение и уважение как-то зависит от достижения результата.

Больше того, Кай дождался-таки, что его, наконец, накормили. Это Олаф прогнулся; он, по правде сказать, лучше других понимал меру серьёзности гастрономической проблематики, да к тому же отнюдь не впервые обеспечивал Кая съедобной морской капустой. Где-то сутки — несмотря на тотальный контроль, введённый Гонсалесом, Олаф отсутствовал, а потом появился с контейнером, полным заветной водорослью.

И сказал:

— Подкормись-ка, приятель. Если там, наверху, тебя хватит голодный обморок, дело добром не закончится.