Довольно долго стояла угрюмая тишина, пока Аронсон не задала следующий вопрос:

— А что с Дрисколлом, Микки?

— А что с ним? Для нас он — пройденный этап.

— Да, но вы верите, что он не воровал программное обеспечение? Думаете, Оппарицио все это специально подстроил? Потому что теперь ведь это стало достоянием прессы.

— Не знаю. Фриман поступила умно: она объединила это с тем, что он не хотел и не мог отрицать — с кражей экзаменационных билетов. То и другое соединились в одно целое. В любом случае совершенно не важно, во что верю я. Важно, чему поверит жюри.

— С этим я не согласна. Думаю, всегда важно отдавать себе отчет в том, во что ты веришь.

Я кивнул:

— Может, и так, Дженнифер.

Я отпил большой глоток своего анемичного напитка, а Аронсон сменила тему:

— Почему вы перестали называть меня Баллокс?

Посмотрев на нее, потом на свой стакан, я пожал плечами:

— Потому что вы сегодня отлично сделали свою работу. Ну, вроде как стали взрослой, и прозвище вам теперь не пристало. — Я взглянул поверх ее головы на Циско и добавил: — Вы скажете: а как же с ним? С такой фамилией, как Войцеховский, кличку терпеть приходится всю жизнь. Вот так.

Мы все рассмеялись, и, похоже, это сняло начавшую нарастать напряженность. Я знал, что разрядить напряжение помогает алкоголь, но держался вот уже два года. И не собирался срываться.

— Какое задание ты дал Дэлу на сегодня? — спросил Циско.

Я опять пожал плечами.

— Сказать, что защита потерпела полный провал, потеряла своего лучшего свидетеля в лице Дрисколла, которого Фриман расчихвостила в пух и прах. Ну, и то, что всегда: у нас на Оппарицио ничего нет и его свидетельские показания пройдут легко, как нож сквозь теплое масло. Дэл должен позвонить мне после разговора со своим «тренером».

Циско кивнул, а я перешел к следующей теме:

— Думаю, Оппарицио — наш шанс закончить дело. Если мне удастся через свои вопросы и его ответы донести до присяжных то, что раздобыл для меня Циско, и подтолкнуть его к пятерке, это и будет конец, а тебе, Циско, даже не придется выступать свидетелем.

Аронсон нахмурилась — видимо, она не считала такие действия моральными.

— Отлично, — сказал Циско, — не придется завтра надевать этот обезьяний прикид.

Он оттянул воротник так, словно тот был сделан из наждака.

— Нет, придется — на всякий случай. У тебя ведь есть еще одна такая рубашка?

— Вообще-то нет. Надо будет эту постирать с вечера.

— Ты серьезно? У тебя только одна…

Циско тихо присвистнул и головой указал на дверь у меня за спиной. Я обернулся как раз в тот момент, когда Мэгги Макферсон скользнула на свободный табурет рядом со мной.

— Вот вы где.

— А, Мэгги.

Она ткнула пальцем в мой стакан:

— Моли Бога, чтобы это не оказалось тем, что я думаю.

— Не волнуйся, это совсем не то.

— Отлично.

Она попросила бармена Рэнди налить ей настоящей водки с тоником — вероятно, просто чтобы ткнуть меня носом.

— Что, пытаешься залить горе вином без вина? Я слышала, сегодня для хороших ребят выдался хороший день.

«Хорошие ребята» — это прокуроры. Как всегда.

— Может быть. Чего это ты вызвала няньку на понедельничный вечер?

— Нет, это нянька сама решила побыть с Хейли именно сегодня. Приходится соглашаться на ее условия, потому что у нее теперь есть ухажер. Боюсь, моим пятничным и субботним выходам в свет пришел конец.

— Значит, она согласилась побыть с Хейли сегодня, и ты в одиночестве отправилась в бар?

— А может, я тебя искала, Холлер. Тебе такое не приходило в голову?

Я развернулся так, чтобы оказаться спиной к Аронсон и лицом к лицу с Мэгги.

— Это правда?

— Возможно. Я подумала, что ты, наверное, где-то в компании — твой мобильный не отвечал.

— Ох, забыл его включить после заседания.

Я вынул телефон из кармана и включил его. Неудивительно, что Герб Дэл до сих пор со мной не связался.

— Ты собираешься домой?

Прежде чем ответить, я посмотрел на нее долгим взглядом.

— Завтра, возможно, решающий день процесса. Мне нужно…

— Я располагаю временем до полуночи.

Я сделал длинный вдох, но выдох оказался еще более длинным. Подавшись вперед и наклонившись так, что наши головы соприкоснулись — как фехтовальщики скрещивают сабли перед началом матча, — я прошептал ей в ухо:

— Я так больше не могу. Либо мы двигаемся вперед — либо ставим точку.

Упершись рукой мне в грудь, она оттолкнула меня. Мне было страшно подумать, во что превратится моя жизнь, если она совсем уйдет из нее, и я уже жалел о своем ультиматуме, потому что знал: поставленная перед выбором, она сделает его в пользу второго.

— Как насчет того, чтобы сейчас думать только о сегодняшнем вечере, Холлер? — ответила она.

— Ладно, — согласился я с такой поспешностью, что мы оба не удержались от смеха.

Я увернулся от пули, которую сам в себя выпустил. На этот раз увернулся.

— Какое-то время мне понадобится, чтобы еще кое над чем поработать.

— Конечно, мы его выберем.

Протянув руку за своим стаканом, она по ошибке — или не по ошибке? — взяла мой, отпила из него и скорчила гримасу отвращения.

— Без водки это просто отрава.

— Знаю. Это было что-то вроде проверки?

— Нет, просто ошиблась.

— Ну конечно.

Пока она пила из собственного стакана, я слегка развернулся назад и посмотрел на Циско и Аронсон. Они сидели, склонившись друг к другу, и увлеченно беседовали, не обращая на меня никакого внимания. Я опять повернулся к Мэгги:

— Выходи за меня снова, Мэгги. Когда закончится этот процесс, я собираюсь все изменить.

— Это я уже слышала.

— Да, но на этот раз так и будет. Это уже происходит.

— Я должна ответить прямо сейчас? Это предложение, которое делается только раз, или я могу подумать?

— Конечно, можешь. В твоем распоряжении целых пять минут. Я успею сбегать в сортир и сразу вернусь.

Мы снова рассмеялись, потом я наклонился, поцеловал ее и, зарывшись лицом в ее волосы, шепнул:

— Мне никто, кроме тебя, не нужен.

Прежде чем оттолкнуть, она поцеловала меня в шею.

— Терпеть не могу публичной демонстрации ласк, особенно в барах. Выглядит дешево.

— Прости.

— Ну, пошли.

Она соскользнула с табурета и, уже стоя, допила свой стакан. Вынув бумажник, я оплатил все, включая чаевые бармена, и сказал Циско с Аронсон, что ухожу.

— Я думала, мы еще поговорим об Оппарицио, — запротестовала Аронсон.

Но Циско незаметно тронул ее за руку, давая понять: не сейчас. Я был ему благодарен за это.

— Знаете что, — сказал я, — день был длинный. Иногда лучший способ к чему-то подготовиться — на время забыть об этом. Завтра утром пораньше, до начала заседания, я поеду в контору. Если хотите, приезжайте тоже. А нет — так увидимся в суде в девять.

Попрощавшись, мы с моей бывшей женой отправились к выходу.

— Хочешь оставить свою машину здесь, или как? — спросил я.

— Нет, слишком опасно возвращаться сюда после ужина и вечера, проведенного в постели с тобой. Захочется снова зайти сюда выпить последнюю, а потом, глядишь, окажется, что и не последнюю… А мне надо няню вовремя отпустить, да и на работу утром.

— Вот как ты на все это смотришь? Ужин, секс — и домой к полуночи?

В таких случаях она, бывало, обидно замечала, что я ною, как женщина, жалующаяся на мужчин. Но не в этот раз.

— Нет, — ответила она, — я смотрю на это как на лучший вечер недели.

Когда мы шли к своим машинам, я протянул руку и нежно сжал пальцами ее затылок. Ей это всегда нравилось. И плевать, что это могло быть расценено как публичная демонстрация ласк.

Во вторник утром чувствовалось, как с каждым шагом на пути к свидетельскому боксу Луис Оппарицио все больше напрягался. На нем был светло-коричневый костюм с голубой рубашкой и бордовым галстуком. Он держался с достоинством, которое обеспечивали деньги и власть. И было очевидно, что на меня он смотрит с презрением. Хоть он и был моим свидетелем, ни о какой «любви» здесь не могло быть и речи. С самого начала процесса я обвиняюще указывал на него пальцем как на человека, который мог бы сидеть на месте моей клиентки. Но сейчас он сидел передо мной в свидетельском боксе. Это было главным событием процесса, и оно привлекло в зал самое большое с начала слушаний количество публики — как представителей прессы, так и зевак.