Бен лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Бандиты уже начали разворачиваться, чтобы уйти в темноту. Человек с дробовиком сделал первый шаг.

И в этот момент ночь взорвалась.

Ослепительно-белая, режущая глаза вспышка пришла справа, из-за густых зарослей.

Человек с дробовиком не успел даже вскрикнуть. Его нога ниже колена просто отделилась от тела. Он замер на миг в нелепой позе, а затем рухнул на землю с глухим стуком. Оружие отлетело в сторону, а в воздухе повис едкий запах горелой плоти.

Двое оставшихся в балаклавах остолбенели, застыв в полуповороте. Их мозг отказывался обрабатывать то, что только что произошло. Только вспышка, звук — и их товарищ без ноги.

Бен отпрянул назад, его лицо было маской абсолютного, немого ужаса. Он смотрел то на корчащегося на земле бандита, то в ту сторону, откуда пришёл смертоносный луч.

Из темноты зарослей раздался ровный, холодный голос. Голос, который Бен слышал каждый день, но никогда таким... без единой эмоции.

— Бросить оружие на землю. Сейчас.

Двое бандитов, всё ещё парализованные шоком, медленно, будто сквозь воду, повернули головы. Из-за деревьев в просвет между ветвями на них смотрели три маленькие, не мигающие синие точки. Лазерные целеуказатели. Они дрожали в воздухе, плясали на их груди, на лбах.

Оружие — арбалет, лук — с глухим стуком упало на сырую землю.

— Бен. Ко мне.

Парень, будто во сне, побрёл к источнику голоса, спотыкаясь о корни.

Из тени вышел Айзек. Треугольный раструб ещё светился тусклым, угасающим багровым светом. Его лицо в отсветах было каменным. Он даже не взглянул на Бена, прошедшего мимо него, и уж тем более на хнычащего на земле бандита. Его взгляд был прикован к двум оставшимся. Из-за деревьев начали выходить другие, Лили, Марк, Теодор, Кенни...

Я стоял в тени и наблюдал. Передо мной складывалась картина, которую я в последние дни по кусочкам собирал в голове.

Сначала Теодор. Он говорил про пропажу продуктов. Я тогда отмахнулся — мало ли кто ночью проголодался, сам иногда ночью ел, особенно если день ковыряюсь в станке. Потом Эми, два дня назад. Она услышала возню под окном и увидела, как Бен с рюкзаком вылезает в окно, а ведь она проживает прямо над им, да и чуткий сон у её, побочный эффект от ужаса, который она пережила. Она рассказала Теодору об этом, а тот — мне. И вот теперь я видел это своими глазами.

Бен был самым пугливым среди нас. Это было понятно с самого начала, но теперь это знание обрело вес и последствия. Можно было, конечно, вызвать его на разговор, но тогда он бы соврал, а возможно замкнулся в себе. А мне нужно было не признание, а факты. Я караулил его в течение двух дней, надеясь на лучшее. В голове крутилась одна мысль: может, он помогает своим? Бывшим одноклассникам, или другим выжившим, которые не решаются подойти. В таком случае я бы промолчал, мало того — поделился бы, отвёл бы им небольшую, но свою часть припасов. В этом мире нельзя оставлять своих в беде, даже если «свои» — это просто знакомые лица из прошлой жизни.

Но реальность оказалась куда подлее. Припасы уходили не попавшим в беду. Они уходили бандитам «за то, чтобы нас не трогали». С одной стороны, в этом есть какая-то извращённая логика. Плата за безопасность. Старая как мир схема.

Но держать в неведении всю группу? Рисковать общими запасами, не спросив ни у кого? Это уже не логика. Это глупость, замешанная на отчаянии. Он хотел решить проблему в одиночку и создал только новую, куда более крупную.

И вот теперь эта новая проблема стояла передо мной в трёх лицах. Двое с арбалетами и луками, один — с дробовиком, который он сейчас небрежно опустил, получив свою дань.

Что делать с этими тремя?

Мысль нейтрализовать их здесь и сейчас была самой прямой. Самой простой. А если у них есть свои где-то рядом, на подхвате? Тогда стычка неминуема. На нас могут выйти уже не трое, а десять. Или они просто отступят, чтобы вернуться позже, злые и готовые к мести. Мы не можем себе позволить осаду. Не сейчас, когда мы и так на пороге переезда, когда каждая минута спокойствия на счету.

Отпустить? Дать им уйти с нашей едой и с чувством безнаказанности? Это был бы сигнал, о том, что нас можно доить. Что наш самый слабый человек — их лазейка. Они придут снова. Через два дня, как и обещали. И тогда их аппетиты вырастут.

Значит, нужно что-то третье. Не убить и не отпустить. Сломать им игру. Сделать так, чтобы эта тропа к нашему отелью стала для них не источником наживы, а местом, где они потеряли больше, чем могли бы. Нужно послать им сообщение, которое они поймут без слов. Сообщение, которое заставит их десять раз подумать, прежде чем снова сунуть сюда свой нос.

Я посмотрел на их главаря, который уже поворачивался, чтобы уйти. На его ноги. На его оружие.

План начал вырисовываться. Не идеальный. Рискованный. Но учитывающий главное: мы не можем ввязываться в войну, но мы обязаны выиграть эту первую схватку. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Я выбрал цель. Не смертельную. Но такую, чтобы её было невозможно игнорировать. Чтобы боль от этого урока была острее, чем соблазн вернуться.

Сейчас.

Я нажал на спуск. Звук был негромким, больше похожим на резкий выдох, но белое пламя резака прочертило в темноте чёткую линию. Нога главаря ниже колена просто перестала существовать, превратившись в дымящийся обрубок. Он рухнул с воем, который разорвал ночную тишину.

Я шагнул из тени, намеренно выходя туда, где меня было видно.

— Бен. Ко мне, — сказал я ровно, не повышая голоса.

Он вздрогнул, как от удара, и, кажется, осознав всю глубину того дерьма, в котором оказался, опустил голову и побрёл в мою сторону, спотыкаясь. В этот момент из-за деревьев справа и слева из самой темноты, вышли остальные. Лили, её резак уже был развёрнут, и синий луч целеуказателя упирался прямо в спину одного из стоящих бандитов. Марк, сосредоточенно сжав кулак, держал на весу перед собой здоровенную, толстую ветку с обломанным концом, которая в любую секунду могла сорваться и превратить любого в кровавое месиво. Теодор и Кенни молча подняли свои штурмовые винтовки, их взгляды и стволы замерли на оставшихся двух.

Наши «гости» окаменели. Их взгляд метался от моего резака к висящей в воздухе ветке, к неподвижным стволам винтовок. Они замерли как кролики перед удавом. Я начал подходить к ним — размеренно, неспешно. Звук моих шагов по мокрой листве был единственным, что нарушало тишину.

Когда я оказался в паре метров, синий целеуказатель моего резака пополз по телу одного из них, остановившись на груди, а потом медленно спустился ниже. По его грязной штанине тут же побежало тёмное, быстро растущее мокрое пятно. Он даже не пискнул.

А тот, что лежал в луже собственной крови, с отстреленной ногой, нашёл в себе силы орать. Его голос был хриплым, полным боли и дикой злобы.

— Ты что, сука, творишь?! Ты... ты вообще... вашей группе пиздец! Уроды! Конченые! Я вас всех...

Он не договорил. Я подошёл к нему вплотную и посмотрел сверху вниз.

— Заткнись, — сказал я тихо, но так, что его вопль оборвался на полуслове, сменившись сдавленным хрипом. — Ты сейчас нужен живым. Но не целым. И если ты не замолчишь, я отдам тебя ему. — я кивнул в сторону Марка, не отводя глаз. — А ему нравится совать палки в колёса. И не только в колёса...

Потом я повернулся к двум стоящим. Один из них, тот самый с мокрыми штанами, смотрел на меня широко раскрытыми, полными животного ужаса глазами.

— Вы, — начал я, переведя взгляд с одного на другого. — Вы пришли к моему дому. Вы запугали мальчишку. Вы взяли мою еду. Вы думали, что у вас есть сила, угроза, превосходство.

Я сделал паузу, дав словам впитаться.

— Надеюсь, вы осознали какую ошибку совершили?

Они не кивнули. Они просто смотрели, парализованные страхом. Да только вот страх был не у всех, тот что без ноги, начал верещать, причём его поток дерьма был настолько плотным, что в нём можно было захлебнуться.