Наступил вечер, Эндрю предвкушал встречу: он уже заранее подготовил вопросы, которые будет задавать Юнике.

Но в назначенное время она не появилась. Спустя пару часов, когда он уже давно спал, знакомый скрежет железа по стеклу окна разбудил его.

Юника опять висела на боку коня. Видимых травм не было. Он осторожно перенес ее на кровать и положил на спину. Она захрипела — в уголке губ появилась кровь.

— Чёрт! Грудная клетка повреждена! — тихо сказал он и стал устраивать ее в полусидячее положение.

Быстро сбегав за ножницами, он разрезал на ней одежду и осмотрел: грудная клетка была неестественно вдавлена. Однозначно несколько пар ребер были сломаны и легкие с огромной вероятностью повреждены. Осторожно наклонив ее вперед, он осмотрел спину — спина цела.

Он положил свои руки на сломанные рёбра и сразу же ощутил движение под пальцами. Ребра сами вставали на место!

Через некоторое время девушка перестала хрипеть, и кровь на губах пропала. Убедившись, что она перешла в фазу восстановления, мужчина убрал руки и заботливо накрыл ее пледом.

Ночь скатилась к концу, брезжил рассвет.

Эндрю крепко задумался. Спать он уже все равно не мог, поэтому пошел на кухню сварить кофе и позавтракать.

Прихлёбывая из чашки, доктор размышлял о незавидной судьбе девчонки. Жалость к ней стала навязчиво мучить этого хронического циника. С каждым ее приездом «железный дровосек» ощущал, как переживает и даже нервничает, готовясь осмотреть рану. Но еще больше его расстраивал ее отъезд. Зная, что эта несчастная где-то там совершает невообразимые подвиги, спасая людей и рискуя собой, ему становилось страшно за нее.

Убедившись еще раз, что Юника в порядке, он оделся и, не дожидаясь момента, когда она проснется, уехал на работу. Ждать ее пробуждения все равно не имело смысла, а на работе он вчера и так с трудом вывернулся из шаткого положения: каждый день врать начальству чревато увольнением.

Прошла неделя, и все повторилось: ночь, скрежет, Юника без сознания — на этот раз глубокое ножевое.

Эндрю уже почти автоматически выполнял все манипуляции. Утром, снова не дожидаясь ее пробуждения, уезжал.

Прошла еще пара месяцев. За это время он уже сбился со счету, сколько раз восстанавливал девчонку. Удивляло доктора, что без его участия даже незначительные раны: ожоги, ссадины, неглубокие порезы упорно не заживали даже в нормальные сроки. Да, неглубокий порез, который у обычного человека затягивался сам в течение суток, у Юники не заживал вообще. Поэтому она появлялась у него дома почти нон-стоп. Пластыри и повязки, которыми он снабдил ее, не помогали. Кровь текла через бинт не останавливаясь. Ну, а ему для заживления таких ран требовалось ровно 3 секунды.

Юника смущалась, извинялась, но они оба понимали, что выхода у них нет.

Сначала он думал о том, что регулярно так продолжаться не может. Исследование — дело нужное, но мчаться домой и реанимировать по нескольку часов несколько раз в неделю он не был готов. Малодушие на мгновение охватило его: «А вдруг это навсегда?!" Впрочем, мужчина взял себя в руки: в конце концов он врачебную клятву давал!

Но дело было не только в клятве. Эндрю начал замечать, что стал чаще думать о ней. О ее жизни и о ее боли. Это было несвойственно его характеру, однако сопротивляться он не мог.

Ему почему-то захотелось докопаться до истины, и однажды он напрямую спросил Юнику, почему она вообще согласилась на такую жизнь. Ведь наверняка можно было отказаться. И она рассказала ему о своем детстве: о пьянстве родителей, об избиениях, об иконе и молитвах, которые наполнили камушек и пробудили силу.

Мужчина внимательно ее слушал и вспоминал своё собственное детство, когда жестокий отчим наказывал его за любую провинность, когда плакать и проявлять чувства было категорически запрещено. Он вспомнил о матери, которая спокойно наблюдала за тем, как здоровый мужик измывается над мальчиком, придумывая изощренные наказания. Слушая Юнику, внутри его все стонало и сжималось: ему оказались очень близки ее детские страдания.

Эндрю был уверен, что если бы у него была такая же возможность, как у девушки, он непременно бы согласился, потому что та жизнь была наполнена болью и страхом.

Но мужчина вырос, выучился и навсегда покинул отчий дом, разорвав все связи с семьей: они больше никогда не общались ни с отчимом, ни с матерью. Он закрыл эту страницу своей книги жизни навсегда.

Суровый доктор смотрел на нее и видел самого себя: загнанного в угол зверя, который отчаянно искал выход. Эндрю понимал, что Юника просто не могла не согласиться на предложение этого «бога». И очевидно, что никакой это не «бог», а скорее всего инопланетное создание из мира, гораздо более развитого, чем их с Юникой. Этот «бог» поманил ее, показал выход из клетки, и она ухватилась за эту возможность, как за спасительную соломинку. И ее обманули. Жестоко и цинично стали использовать для каких-то своих целей. Она просто сменила одну клетку на другую. Вот и все.

В нем пробудилось сочувствие и жалость к ней. Он осознал, как ему повезло, что его жизнь пошла по другому сценарию, что уже столько лет он живет свободным человеком, несмотря на шрамы от тяжелого детства, которые остались навсегда в его сердце.

***

Недели тянулись одна за другой, новый ритм жизни, который свалился на Эндрю, становился все более невыносимым. У него не было возможности ни на полноценный отдых или смену обстановки, ни на личную жизнь: он даже уехать никуда не мог, потому что она могла и не дожить до его возвращения.

Такой образ жизни не мог не отразиться на его поведении. В клинике доктор стал совсем неразговорчив, угрюм и временами (после бессонных ночей с Юникой) рассеян, а еще постоянно хотел спать.

Говорят, в застенках некоторых спецслужб есть такая пытка: когда человеку не дают спать. Его будят каждые несколько минут и требуют отвечать на вопросы. Среднестатистический человек может продержаться в таком режиме не дольше трех суток. Дальше человек начинает сходить с ума.

Жизнь Эндрю превратилась в такую пытку. Жизнь Юники, и так не легкая, превратилась в ад.

Несмотря на то, что у нее не было потребности во сне и отдыхе, однако психическая усталость все равно накапливалась. При всех ее стабильно хороших физиологических показателях, нервное напряжение заставляло ее все чаще ошибаться на заданиях, выбирая неправильную тактику, из-за чего она все чаще страдала физически. Круг был замкнут.

Атмосфера на работе у кардиолога была накалена до предела. Операции, которые должен был проводить Эндрю, отдавали другим специалистам, диагнозы, что он ставил, Фелиция стала перепроверять лично. Иногда несчастный доктор уходил в подсобку прямо во время рабочего дня, чтобы выспаться.

Там-то его и нашла Фелиция в очередной раз:

— Эндрю, скажи, как часто ты посещаешь тот приют? — умная женщина начала издалека.

— Какой приют?! — удивился он спросонья, и тут же спохватился, — а, приют… Да, посещаю, пару-тройку раз в неделю, да…

— Скажи, а могу я с тобой разок съездить? Может еще пара рук пригодится? — тактично повела она разговор в нужное ей русло.

Этого вопроса он никак не ожидал.

— Да, конечно, без проблем, — согласился доктор, догадываясь, в какую пропасть он себя сейчас загоняет.

— Договорились! Когда ты отправишься туда?

— Ну, я пока не знаю… Давай я тебе отдельно сообщу дату, и мы поедем, — старательно оставляя себе пути отступления, бормотал сонный доктор.

— Отлично! Буду ждать. А сейчас, будь добр, займись своими прямыми обязанностями, — ее деловитый тон сразу сбросил с Эндрю остатки дремы, и тот заковылял к пациентам.

У Фелиции созрел план. Она была женщина неглупая и понимала, что даже самые лучшие побуждения в отношении несчастных животных не доведут человека до состояния, когда он будет реально рисковать карьерой. Напрямую давить авторитетом она не хотела, поэтому выбрала мягкую тактику и зашла издалека, решив для начала собрать информацию. Фелиция давно работала с ним и понимала, что забота о животных слабо соотносится с характером Эндрю: жестким и циничным.