— Да, теперь я понимаю твоё стремление найти дом побольше…

В её голосе не было обиды. Была скорее усталая констатация факта, смешанная с едва уловимым намёком на ту самую близость, что так внезапно оборвалась.

— Угу, — пробурчал я в ответ, потому что других слов не находилось.

Мы проработали так до самого обеда — втроём, но каждый в своём пространстве. Я — в мире шестерёнок и плат, Лили — в мире делового отчуждения, Клем — в мире ответственного задания. Разговор сведён к минимуму: «Подай ключ», «Держи», «Аккуратно».

Когда внизу позвали есть, я с облегчением отложил инструмент. Мы спустились в общую комнату, где уже наскоро накрыли на стол. Ели молча, быстро. Лили, закончив первой, встала.

— Мне нужно проверить, как там с оружием упаковывают, — сказала она уже нормальным, ровным голосом, но, встретившись со мной взглядом, чуть отвела глаза. — Увидимся.

— Увидимся, — кивнул я.

И снова поднялся в свою комнату. Теперь уже один. Тишина после общего гвалта подготовки была почти оглушительной. Я сел на табурет перед остовом станка, который теперь больше походил на скелет какого-то механического зверя, и потёр переносицу. Нужно было закончить. Быстро. А потом — проверка машин, распределение груза, последний инструктаж. Десятки дел, которые не оставляли места ни для каких «почти». Может, оно и к лучшему.

***

Вечер сгустился над отелем, превращая знакомые очертания в подозрительные тени. Я стоял у баррикад, почти не моргая, всматриваясь в темноту за периметром. Каждый шорох, каждый треск ветки отзывался внутри напряжённой струной. Наши часы у бандитов уже тикали, и даже тишина казалась обманчивой.

Сзади послышались тихие, но чёткие шаги. Не скрывающиеся, а просто осторожные.

— Всё тихо? — спросила Лили, остановившись рядом. Её голос был приглушённым, будто она тоже боялась нарушить эту хрупкую передышку.

— Пока да, — ответил я, не отводя взгляда от леса. — Спокойно.

Мы постояли так несколько минут, сторожа одну и ту же темноту.

— Айзек, — наконец сказала она, и в её тоне не было ни намёка на флирт. Была прямая, почти деловая просьба. — Мне нужна твоя помощь. С одной вещью.

Я обернулся, чтобы взглянуть на неё. В сумерках её лицо было серьёзным, сосредоточенным.

— В чём дело? — спросил я, автоматически думая о поломке оружия или проблеме.

— В трейлере. Пойдём, покажу.

Я кивнул, без задней мысли. Возможно, что-то заклинило, или она нашла что-то важное, что не хотела обсуждать на виду у всех. Мы пошли через двор к одному из жилых трейлеров, который уже был частично загружен. Она открыла дверь и жестом пригласила меня войти первым.

Я переступил порог. Было тесно — ящики и свёртки занимали большую часть пространства. Я обернулся, чтобы спросить, что именно нужно посмотреть.

Лили вошла следом. И вместо того чтобы пройти дальше, она развернулась, взялась за ручку двери и с мягким, но очень чётким щелчком закрыла её... На защёлку...

Утро наступило как-то незаметно. Вроде только моргнул, а уже кто-то гремит ящиками, все суетятся, голоса перекликаются. Я сидел на крыльце, тер лицо ладонями и пытался убедить себя, что в дороге отосплюсь. Убеждал плохо. Усталость уже въелась в кости так, что не выковырять... Но с другой стороны это была приятная усталость...

Кенни подошёл, и остановился рядом, глядя на суету во дворе.

— Слушай, Айзек, — начал он вполголоса, — может, перед отъездом оставим этим ублюдкам подарочек? Ну, знаешь, парочка растяжек на дверях. У нас пара гранат есть, берегли на чёрный день. Может, он настал?

Я посмотрел на него, потом на отель. Мысль была заманчивая. Очень. Представить морды этих уродов, когда они вскроют дверь, а там… Но я покачал головой.

— А если сюда другие выжившие придут, Кенни? Не бандиты, а нормальные люди? Увидят отель, подумают — убежище, зайдут, а там растяжка. Нет. Мародёры сюда вряд ли полезут, а если и влезут, то тут уже пусто. А эта банда… им наш отель без надобности. У них своя лесопилка, своя территория. Не будут они сюда переезжать, слишком их много, а места мало.

Кенни почесал затылок, помолчал, потом кивнул.

— Ну, смотри тебе виднее. Ладно, пойду к машинам. Там у пикапа ремень свистит, надо глянуть.

Он ушёл, а я поднялся, подошёл к пикапу и достал из кабины рюкзак. Тяжёлый. Внутри лежало то, что я собирал последние дни, урывками, по ночам. Глазами нашёл Теодора. Он сидел на корточках возле трейлера, уткнувшись в блокнот, и что-то быстро писал, шевеля губами.

Я подошёл тихо, почти бесшумно. Заглянул через плечо. Блокнот был исписан аккуратным, убористым почерком: «консервы — 56 банок, вода — 14 канистр, патроны 9мм — 200, 5.56 — 480…» Дальше шли списки, пометки, какие-то галочки. Он вёл учёт. Негласный, самодельный, но чёткий. Со всей этой суматохой я совсем упустил, что бы кто-то взял на себя эту головную боль. Хорошо, когда люди сами могут позаботиться о таких вещах.

Я хлопнул его по плечу. Теодор подпрыгнул так, что чуть не выронил блокнот, и резко обернулся, схватившись за пояс, где обычно висел нож. Увидел меня, выдохнул.

— Айзек, твою ж… не подкрадывайся так, сердце слабое, и обосраться мог.

— У тебя сердце как у быка, — сказал я и протянул ему рюкзак. — На, примерь.

Он посмотрел на рюкзак, потом на меня, нахмурился.

— Примерить? — переспросил он осторожно. — Рюкзак?

— Нет, — я мотнул головой. — То, что в рюкзаке.

Теодор расстегнул рюкзак, заглянул внутрь и замер.

Я видел, как его лицо меняется. Сначала непонимание. Потом узнавание. А потом такое… я даже не знаю, как это назвать. У него глаза стали круглыми, как у ребёнка, который утром 25 декабря заглянул под ёлку и увидел там всё, о чём мечтал, но никогда не просил, потому что думал — слишком дорого, слишком круто, слишком не для него.

Он поднял на меня взгляд, и в голосе его было столько неверия, будто я только что сказал ему, что ходячие научились танцевать вальс и лезгинку.

— Это… это правда мне? Без шуток?

Я кивнул.

— Без шуток.

Он снова уставился на спинную пластину ИКС, лежащую в рюкзаке, как на священную реликвию. Пальцы осторожно, почти благоговейно, коснулись гладкого материалы.

— Твою мать, — выдохнул он. — Твою ж мать…

Больше слов не было. Да и не нужно было. Я и так всё понял. Этот мужик таскал тяжести, чинил что попало, прикрывал спины, никогда не жаловался и никогда не просил. А теперь стоял и смотрел на кусок металла, пластика и электроники с таким лицом, будто ему подарили вторую жизнь.

— Как это… надевается? — спросил он хрипло.

Я показал. Система креплений пока что была временной — рассчитана на лямки рюкзака, чтобы не возиться со сложной сбруей, но главное работало.

— Только на голое тело, вернее на тонкую майку, — объяснил я. — ИКС берёт биоэлектричество напрямую от кожи. Если оденешься слишком тепло — преобразование упадёт процентов на сорок, а то и больше.

Он не стал ждать ни секунды. Скинул куртку прямо на пыльную землю, стянул через голову толстовку. Хорошо хоть на улице тепло, и под ней оказалась обычная белая майка. Теодор — парень массивный, широкая спина, мощные плечи, и когда он попытался застегнуть ремни, у него с непривычки всё пошло наперекосяк. Лямки перекрутились, один карабин никак не хотел защёлкиваться, второй вообще, кажется, застрял в ткани.

— Да твою мать… — пробормотал он, пытаясь дотянуться до собственной лопатки.

Я шагнул ближе.

— Дай сюда. Повернись.

Он послушно развернулся, и я быстро, привычными движениями, поправил лямки, застегнул карабины, подтянул ремни. Пластина села плотно, но не давила... Надеюсь.

— Ну как? Не жмёт?

— Нормально, — голос у него был какой-то придушенный, но вроде не от боли...

— Хорошо. Теперь перчатка.

Он достал из рюкзака перчатку с контактами на запястье. Подключил к проводу, идущему от ИКС. Щелчок разъёма прозвучал отчётливо и как-то… окончательно, что ли.