Так все и вышло. Только играть пришлось ни много, ни мало — три года. А вот с уговорами сида за денек справилась. Явилась к королю-отцу вместе с Фанд. Та во дворец зашла — все изумились. Никто и поверить не мог, что женщина, пусть и царица морская, может быть настолько красива. Только королева спросила:

— И зачем Манавидану дочь моя понадобилась, при такой-то жене?

— Вот и я думаю, — пожаловалась Фанд, — зачем? Прогнала бы козла, так у меня от него дети малые: одному шесть стукнуло, второму пять, третьей всего два. Глупые еще совсем!

— В два года мудрости не наберешься, — сказала королева.

— Не года, — поправила Фанд, — века. С вида взрослые, а на деле… Не лучше той, что расколдовывать будем! Ну, где корабли?

Вот и приплыли на место: король с королевой да Фанд с Немайн. А там их ждут косатки. Белая с красными глазами. И еще две, обычных: большая и маленькая совсем. Тут морская царица велела воды из-за борта зачерпнуть. Похлопала по воде ладонью, да белую косатку и облила. Глядь, а косатки и нет. В воде девушка плавает. Плавает? Тонет! Только вот вторая косатка ее носом как подцепит, да одним кивком головы — через борт как бросит! Тут родители бросились дочь вытирать, одевать… У той зубы стучат. Но сквозь дрожь слышно:

— Обратно меня превращайте! Или мужа с дочерью тоже в людей…

А Фанд только и рада.

— Нашла себе хвостастого-плавникастого?

— Доброго, — говорит Монгфинд, — он ведь даже не ругался на меня, на неумеху, никогда. Бывало, если недоволен, только плавником по воде хлопнет, и все… Только я вот не знаю — ему человеком-то быть захочется?

— У него и спросим, — отрезала морская царица, — и у дочери твоей.

Что ей стоит — в двух ведрах по воде рукой похлопать? А вот, оказывается, нелегко. Еле на ногах стоит, Немайн на плечо руку положила, опирается.

— Спустите сети! — кричит Немайн, — Вы, заплывайте в сеть, так вас, превращенных, вытаскивать будет быстрей. НУ!

Две кадушки опрокидываются за борт. И вот на корабле — могучий мужчина и девочка-младенец…

Закончилась история через неделю. Аккурат после свадебного пира заявилась Немайн снова в шахматы играть. Тут ее король и спроси:

— А почему у Манавидана зеленые фигурки, а у тебя красные?

— Кто из чего делал. Зеленые — из волн океанских, красные — из крови врагов, — ответила сида. Оглядела разом вытянувшиеся лица. Потопталась. Сложила фигурки, забрала доски — и к выходу потопала.

— А игра? — спросил король.

— А в поддавки не считается, — отрезала сида. — Пойду, кого похрабрей поищу.

— Я не испугаюсь, — говорит муж-косатка, — расставляй фигуры.

Жена у него за плечиком пристроилась — смотреть. К вечеру сида получила мат и ушла довольная, а что бывшие косатки ночью делали, нас не касается. Только с тех пор многие годы, каждую неделю приходила к семье косаток сероглазая и ушастая. В шахматы играть. И даже проигрывала изредка.

Холм — это хорошо. У холма есть вершина, на которой можно лежать, подставив лицо утреннему бризу. Или любоваться закатом. Хороший вид — за это ты и любишь это место! За то, что родилась неподалеку, за то, что у подножия бьет ручей с вкусной водой, и за то, что вся склочная родня осталась за тремя морями. Пусть они там друг друга убивают и насилуют… Ты вышла из игры. Один за другим мелькают короткие, спокойные годы. Какая разница?

Скука? Какая может быть скука, когда рядом есть люди? Приплыли… сколько лет назад? Построились у бухты с изумрудно-прозрачной водой. Разумеется, заглянули на холм. Дали тебе имя… важно ли, какое? Их и так — не упомнить.

Шаги. Кто-то идет. Значит, что-то случилось. Люди — существа ленивые, просто так ноги ломать не будут. Конечно, к беломраморному храму, чудно изукрашенному золотом и слоновой костью, иные и из-за морей бы приплывали — поклониться. И пришлось бы тебе выслушивать непрестанные мольбы о здоровье, об урожае, о благополучном плавании, об удачной сделке. О жестокой смерти врагов! Горели бы жертвенники, и изумительной работы идолище вздымалось бы к капителям изысканных колонн. Что ж — такой храм есть, но тебя там нет.

Собственно, это когда-то послужило последней каплей. Когда тебя — тебя! — прихватили блоками, своротили с постамента и поставили в боковой придел. А на почетное место — глыбу мрамора в золотых одеждах. И это бы стерпела. Еще б и порадовалась — не надо выстаивать день-деньской в одной позе, с белым лицом и гладкими глазами. Но белокаменная красавица на тебя настоящую совсем не похожа! Хуже того — ты, по сравнению с ней, замарашка. Скульптор, мерзавец, четырежды видел сон с правильным образом — но что значит вещий сон по сравнению с жаркой бессонной ночкой?

Ты могла превратить скульптора… скажем, в дятла. А что? Пусть бы дырки в деревьях пробивал со своим видением божественного! Ты была слишком зла, чтобы не подождать, пока основанный тобой город освищет статую богини с чертами потаскухи. Увы — услышала рукоплескания. И — ушла. Тихо, только прощально ухнула совой над сонным акрополем.

Интересно, заметили ли они исчезновение старой статуи? Той, у которой складки лежали недостаточно изящно — ведь застывать и каменеть приходилось наспех. Здесь подобных тонкостей пока не замечают.

Пора было обращаться в мрамор, но в тот день у тебя было иное настроение. Да и в гору торопилось, пыхтя, создание, которому, скажи она, что видела тебя вживе, попросту бы не поверили. Нос-кнопка, веснушки, рыжая непослушная грива… А каменеть неприятно.

Она даже не поняла. Распахнула пошире обведенные углем глаза.

— Ты кто?

— Я здесь живу.

А что еще ты могла ответить? Больше же говорить не пришлось. Ни слова. И захотела бы вставить — не сумела бы, голос не повысив. Но отчего-то тебе не хотелось превращать веселую болтушку в тварь дрожащую, коленопреклоненную.

— А, за часовней присматриваешь! Я думала, тут просто древний идол, и никого… А мы в новый дом переезжаем. Вот, решила духов этой земли задобрить, отрез пожертвовать… Сама ткала. А что, тут даже статуи нет?

Вот прямо тогда — не случилось. Бил родник, шумели нестареющие платаны, которые ты посадила невесть сколько лет назад. А вместо статуи рыжую встретила живая девушка — с чужеземным, слишком прямым носом и не по возрасту пронзительными серыми глазами. Которой вовсе не жалко подарить новое платье.

— Тогда это — тебе. А ей что-нибудь другое придумаем. Десяток овец подойдет?

— А это не слишком дорогой подарок?

— Мой отец богат. А я у него одна. И он сам говорит, что с богом дружбы не получится, а со жрецом… Ну, или жрицей… — покраснела, протянула сверток, — прими мою дружбу, как этот дар.

Дни стали еще короче, веселые месяцы мелькали, как мгновения. Ты знала, что жизнь человеческая — несколько вдохов. Ты знала, что вдохи эти — не розы, а полынь. Знала, но забыла. Играла в собственную жрицу, любовалась закатами. Тем более, все беды подружки разрешались без всякой божественной силы.

Вот она смотрится в ручей — как будто дома нет зеркала — страдает:

— Я тооолстая… Не то, что ты!

Оказалось, у этих людей совсем иное понятие о красоте, чем у жителей основанного тобой города. Видимо, их женщине важнее суметь убежать, а то и дать сдачи — чем пережить небольшой голод за счет накопленного жирка. А купеческая дочь сидит дома, вся работа на слугах. Еда вкусная. Как только идеальную форму не приняла… То есть, форму шара.