Тут глаза загребущие глядь — жена сыну подарочек заворачивает, чтоб служба королевская веселей была. Варенья, соленья, копченья. Главное же — плед. Красного, королевского, цвета. Сколько недель ткала, к станку никого не подпускала. Ниточку к ниточке подбирала. Теперь же муж на сыновнюю обновку лапу наложил. Погладил, чуть потрепал…

— Новый сделаешь. Этот — нужен. В подарок.

Ну, Алан супругу знал. Не успела та руки в боки упереть, говорить начал. И про сиду, и про ее манеру отдариваться. И что может за багрец перепасть.

— Это, верней всего, конь, — убеждал жену, — в худшем случае — бык. Но верней конь. Представь, наш сын — на белом коне с черными ушами, сидовском! Все обзавидуются. Так что давай. Я как лучше стараюсь.

Буря утихла. Собирался в дорогу Алан спокойно и при полном женином понимании. Путь оказался легким. Вот и холм с тулменом, вот и голос за спиной:

— Привет соседу. С добром ли пожаловал?

— С добром! — отозвался Алан, и подарок развернул, — Вот! Уж добро так добро!

— Не надо мне ничего… — завела сида прежнюю песню.

— Надо, — уверял Алан, — ты плед-то рукой погладь, пощупай. Видишь, какой мягкий, гладкий? Не кусается, ластится! В этом году, светлая сида, всякая работа спорится. И вообще, соседи должны друг другу делать подарки!

Глаза сделал щедрые-щедрые, но на донышке алчность полощется. Вздохнула Дон. Тяжело, печально. Алан подумал — скаредничает. Не желает лошадь отдавать! Ну, бык ведь тоже хорошо? Добавил поспешно:

— Любые. Тут ведь не цена важна, внимание. Возьми плед. Премного обяжешь.

— Ну, хорошо.

Прошелестела алая шерсть, легла на развернутые плечи сиды. И вот уж никак по Дон не сказать, что она — бывшая королева. Королева — и все… Властительница. Которая велела стоять, ждать. Мол, сейчас и тебе подарок будет.

Стоя спиной к холму, Алан прислушивался — не цокнет ли копыто? Не всхрапнет ли конь? Не фыркнет ли бык? Не хлестнет ли тугой хвост по крепкой шкуре?

Тишина. Голос за спиной:

— Вот. Поворачивайся! Смотри, какая красота! Это мне пару дней назад другой сосед приходил, принес. Какие тыквы! Я только одну тыкву и потратила… Рыжую, как волосы моей дочери. Остальные — бери. Золотые тыквочки! Люди говорят, лучших сто лет не урождалось.

Хотел было жадина закричать, обратно свое подношение истребовать. Да тут сида к нему спиной повернулась. А на спине — уже не плащ. Крылья! Серые. Ни темные, ни светлые — ровно посередке.

У Алана воздух из груди и вышибло. Стоял, смотрел, как ссыльная ангелица за холм заворачивает. Заодно приметил, как она, уходя, пару золотых блесток с подола обронила. Полдня на них убить пришлось, но отыскались!

Приободрился Алан. Думал, хоть мало, да золото! Сунул в кошель. Вернулся домой, вытряхнул на стол… Иголки сосновые. А вместо серебрушки и пары медяков — шишки. Сосновая, и пара еловых. Смеялись над ним… Недолго.

Через месяц к холму сиды девочка-подросток прибежала. За одну руку сестренку младшую тянет, за другую — братика. Запыхалась, еле дышит, а еще кричать ухитряется:

— Беда! Саксы! Возьми в холм!

— Что случилось? — услышала из-за спины. — Что неладно в Кер-Кери? И не бойся, я тут.

Чуть отдышалась девочка, повернулась — точно, сида. Такая, как в сказках. Красивая. Гордая. Ушастая. Стало спокойней. И полились слова — со слезами пополам.

— Нет больше Кер-кери… И отца моего нет, и матери… Полегли все. Только мальчишка соседский прискакал, велел уходить — а у самого три стрелы в спине! Успел вышептать, что саксы за ним скачут, и умер. А конь лег. Загнал серого…

Дон потемнела лицом.

— Уходи, — сказала, — спасайся. Чужаки лошадей пожалеют. Разве к рассвету здесь будут.

— Не успеть мне! Догонят. Наших лошадей отец и мать обеих в поход забрали. Спаси! Я дочь Дилвина… Он тебе тыквы приносил.

— Да, — пробормотала под нос сида, — хороший был человек твой отец, щедрый. Только прошло время щедрости. Дочь-то у меня скаредная…

Девочка ее не поняла.

— Спаси, — еще раз попросила. — Мне места нет, так хоть младшеньких спрячь.

Дон фыркнула.

— Нашла защиту — тулмен… Надежней мечей храброго народа крепости нет. Ступай на запад, в Гвинед или Дивед. Лучше в Дивед. Кунедин род терпеть не могу! Иди спокойно, к рассвету враг будет здесь, но здесь и задержится. Надолго.

Девочка сразу успокоилась. Раз сама Дон так говорит, значит, так и будет. А еще дала на дорогу лепешек, нож… Все мелочи, которые перепуганная девочка забыла прихватить из дома. Так что до Диведа та добралась, и младшеньких своих довела, а уж там хорошему человеку пропасть не дадут.

А дети ее историю выслушали и сказки про Дон сочинили.

Саксы потом тоже сложили легенды и песни: как их за ноги хватала трава, как норовили выбить из седел деревья, как метко пущенные камни проходили сквозь доспех, не делая в том дыры. Пели, как стрелы в полете разворачивались и убивали стрелков. Рассказывали, как хлопнули в последний раз серые крылья, как впивались в них дротики и топоры — потому, что подойти к чудовищу, пока оно шевелилось, было страшно.

Но и после того, как окровавленный комок — птица не птица, женщина не женщина — затих, кругом обошли враги убитую. Зато к холму ее наперегонки побежали. Клады откапывать!

Вход найти не смогли, так что пришлось потрудиться. А когда разрыли холм до половины и нашли внутреннюю комнату, тулмен, крики разочарования было слышно до Ирландского моря! Всей добычи саксам досталось — алый плед, под ним — охапка камыша, несколько мечущихся по земляному полу серых перьев и маленькая чашка из бутылочной тыквы. Темно-рыжая, аж красная…

Сэр Мелвас сидит в засаде. Точнее, стоит, но принято говорить, что сидит. И не столько в засаде, сколько наблюдателем. Граф Арранс сказал — проследить, как пройдет отряд Проснувшегося, и дать знак. Кроме самого Мелваса, в пикете еще двое — но оба зелень, что непременно или веткой хрустнет, или солнечного зайчика пустит шлемом. А у Проснувшегося не те люди, что упустят столь явный знак. А если решат, что в кустах скрывается чужой — лес прочешут. И тут — дай Господь ноги унести.

Сэр Мелвас вздыхает. Еще год тому назад в любом лесу графства хозяевами были воины графа Арранса. Теперь и эта пора кажется счастливой, но тогда… Тогда Мелвас вспоминал иные деньки, еще более благословенные — дни, когда корнуолльский бритт оставался хозяином на своей земле. Из нынешних помнят их не все. Да и что толку помнить, душу рвать? А вот поди же ты, только позабыл — стало хуже. А ведь выбил из памяти былое, как клин из бревна, что передумал раскалывать. Веселье на графском дворе, длинный стол, за которым нет места, не занятого добрым товарищем, идущая кругом чаша, круглый стол с очагом посередине, шипение мяса на вертелах, довольное бульканье котла, удалая песня… Все померкло, и даже пожелай, всплывет в голове сухое знание — так было, а не яркие картинки: летящий под копытами наезженный тракт, майская зелень, веселое солнце сквозь ветви, гомон товарищей за спиной…

Вот это — приходит во снах, а то и наяву мнится, и дергает душу, показав наяву краешек того, что целиком уж не поймать. Того, что померкло, как свет на закате, пожухло, что трава по осени. Веселая, беззаботная жизнь дружины графа Арранса до явления Проснувшегося. Остатки счастья, которое не сумели убить даже саксы. Нет, для того, чтоб тучи сомкнулись над головой, понадобился этот чертов кимр. Последний рыцарь Артура? А хоть бы и так, только от него добрым бриттам вовсе житья не стало.

Тогда, в последний день, Мелвас ворчал, ему чего-то не нравилось… А, конечно: сбор подарков. Так это назвал граф, а вот идею подбросил Мелвас. Знал бы, что выйдет — смолчал бы. А может и нет — животы уже подводило, а гостеприимство корнских хуторов хоть и вошло в поговорки, но никак не распространялось на постой трех десятков королевских дружинников. Так что приходилось брать свое — силой. Корнуолл — не Камбрия. Кланы слабые, а после поражения оружие саксам отдали. Ну, топоры, конечно, остались — не специально боевые, но такие, что, пересаженные на более длинное топорище, могут стать пристойным оружием. Но корнец с топором вдали от дома — преступник и законная добыча любого сакса.