А потом сон накрыл с головой, тяжёлый и мгновенный, как тот плед.

***

Я шёл по проклятым коридорам планетарного потрошителя «Ишимуры», и было слишком тихо.

Тишина давила на барабанные перепонки, густая, как вата, после постоянного гула двигателей и тревожных сигналов. Единственный звук — это скрип моих металлических сапог по липкому налёту на полу. Не крови. Не масла. Что-то тёмное, почти чёрное, пузырилось в швах металлических панелей, отдавая сладковатым запахом тлена. Я сжимал рукоять силового резака так, что пальцы немели.

Стены были не серыми, а багровыми. Масса засохла корками, местами отслаивалась, обнажая ржавчину. В свете мигающих аварийных ламп она казалась живой, дышащей. Я не помнил, куда иду. Ноги несли сами. Протокол? Эвакуация? Мысль была вязкой и медленной, как этот воздух.

Потом я услышал музыку. Сначала едва, на грани слуха. Простую, детскую мелодию, знакомую до боли. «Twinkle, twinkle, little star…» Она лилась из стен, из вентиляции, нарастая с каждым моим шагом. Не убаюкивала — она звала. Искажённая, растянутая, как плёнка на разбитой кассете. Она ввинчивалась в мозг.

Мои ноги сами свернули к медотсеку. Дверь была открыта и от туда лился ровный, белый свет — неестественный, операционный. И та песня, громче, чётче.

Я вошёл внутрь.

Стерильная чистота внутри резанула глаза. Всё блестело. И в центре этого белого капкана, на вращающемся стуле, сидела Николь. В безупречной форме. Улыбалась. Её улыбка была солнечным зайчиком в морге.

— Айзек, — её голос был тёплым, точно таким, каким я его помнил. — Я так рада тебя видеть.

Во рту пересохло. Что-то сжималось в груди, холодным комом.

— Нет, — выдавил я. Голос прозвучал хрипло, как у другого человека. — Ты не она. Ты просто… эхо. Галлюцинация.

Улыбка на её лице не исчезла. Она замёрзла. Застыла маской. Глаза, секунду назад живые, стали плоскими, пустыми, как экраны отключённых мониторов.

— Так и есть, — сказала она. Но это был уже не её голос. Это был ровный, безжизненный тон системы, констатирующей факт. — Просто я хотела сказать… Ты никого не спасёшь, Айзек. Ты понимаешь? Никого. Ни Сантос тогда. Ни их сейчас.

Она сделала паузу. Воздух в комнате стал ледяным.

— Все они сдохнут. И ты будешь смотреть. Ты будешь смотреть, как они умирают.

Слово «умирают» повисло в воздухе, и её образ поплыл. Кожа на лице и руках побелела, стала восковой. По ней поползли чёрные трещины, как по высохшей глине, сходясь к глазам. Глаза провалились, превратившись в бездонные чёрные дыры, из которых сочилась та самая тёмная масса из коридоров.

Я хотел поднять резак. Но рука не слушалась. Она висела плетью.

Белая ткань её комбинезона на груди расползлась без звука. Под ней была не плоть. Синеватая, гниющая кожа, прорванная изнутри острыми, неестественно вывернутыми рёбрами. И в центре, на месте сердца, горел символ... Маркер.

Образ Николь с грохотом откинулся на спинку стула. Её челюсть отвалилась, рот разинулся в беззвучном крике. И из глотки, из той самой черноты, медленно выползло щупальце. Костлявое, сегментированное. На его конце вместо жала — искажённый, окровавленный наконечник. Он тянулся ко мне.

Я задохнулся. Не от страха. От абсолютной, всепоглощающей ненависти к этой иллюзии, к этому напоминанию. Я рванулся вперёд, наконец-то поднимая резак, чтобы врезать его синим лучом в этот мерзкий символ…

И я пизданулся с кровати. А ещё у меня замлела рука, я абсолютно её не чувствовал.

Боль была тупой, реальной, ясной. Я сидел на на полу, в поту, сердце колотилось где-то в горле. В руке не было резака. Она была сжата в кулак так, что ногти впились в ладонь.

Рассветный свет пробивался через щели в досках на окне. Тишина была иной — живой. Где-то скрипнула половица, за стеной кто-то перевернулся во сне.

Я медленно разжал кулак. Вдавил ладони в глаза, пытаясь стереть остатки того белого, стерильного света. Но слова уже въелись в сознание, как кислота.

«Все они сдохнут.»

Я поднял голову. Взгляд упал на стол, на разложенные чертежи, на блестящие детали для будущего резака. Не спас Сантос. Не спас команду. Не спас…

Я резко встал, игнорирую головокружение. Отшвырнул ногой пустое ведро, которое стояло на пути. Звонкий грохот эхом отозвался в тишине. Пусть.

Они не сдохнут. Не на моих глазах. Не в этом мире.

Я подошёл к столу, схватил паяльник. Он был холодным. Я включил его, глядя на то, как жало начинает накаляться до красноты.

Работа началась.

***

Все выжившие сейчас находились на улице, у старого трейлера, который служил одновременно складом и кухней. В самом отеле было тесно и душно, а тут — простор, вечерний воздух и запах дыма от костра. За большим, сколоченным на скорую руку столом из поддонов собралась вся община. Шум стоял приличный — смех, споры, звон мисок. Теодор и Карли хозяйничали у большого котла над углями, помешивая кашу, от которой пахло чем-то съедобным и жирным, и этот запах был лучшей приправой.

Тишина наступила внезапно. Как будто кто-то выключил звук. Все взгляды разом метнулись к крыльцу.

На ступеньках стоял Айзек.

Он спустился из своей комнаты, и на нём была та же потрёпанная рубашка и штаны. Но теперь к ним добавилось кое-что. На его спине, плотно прилегая к торсу сидела небольшая, но массивная на вид пластина из тусклого металла. Она не закрывала всю спину, а скорее крепилась на лопатки, как основа для чего-то большего. В её центре была впадина, с вертикальной шкалой. Деления на ней были непонятными, но несколько сегментов горели ровно, указывая на какой-то заряд или уровень. От пластины к предплечьям шли тонкие, но прочные жгуты, соединённые с перчатками до локтя, на тыльной стороне которых поблёскивали небольшие индикаторы.

В одной руке он сжимал предмет, напоминающий угловатый пистолет без ствола — просто брусок из металла и пластика с рукоятью и парой кнопок.

Лили, сидевшая на обрубке дерева рядом с Эдвином, первая опомнилась. Она ткнула учёного локтем в бок.

— Эй, док. Это и есть та штука, про которую ты говорил? На спине?

Эдвин, до этого разглядывавший свои потрёпанные ботинки, взглянул на Айзека и тяжело вздохнул.

— Он самый... — он махнул рукой, видя её нетерпеливый взгляд. — Слушай, если я начну про кинетические проекторы и конвертеры, ты подумаешь, что я спятил. Лучше один раз увидеть.

На другом конце стола Ли, разливавший воду по кружкам, присвистнул и с добродушной усмешкой покачал головой.

— Ну и вид, инженер. Прямо черепаха-ниндзя. Только корпус у тебя, я смотрю, светящийся. — Он имел в виду спину.

По губам Айзека скользнула тень улыбки. Он ничего не ответил. Вместо этого просто, почти небрежно, отвёл в сторону руку в странной перчатке.

И случилось то, что заставило замолчать даже Ли.

Обычный половинка кирпича, валявшийся у колеса трейлера, вдруг сорвался с земли и завис в воздухе на уровне пояса Айзека. Тихо, без усилия. В воздухе между перчаткой и кирпичом на мгновение вспыхнули и погасли едва видимые голубоватые искры.

Затем Айзек едва заметно дёрнул запястьем.

Кирпич рванул вперёд не с глухим стуком, а с резким, свистящим звуком, как будто его выстрелили из гигантской рогатки. Он пронесся мимо остолбеневших людей, над забором и исчез в кустах далеко за территорией. Всё заняло две секунды.

В наступившей тишине было слышно только потрескивание углей в мангале. Никто не двигался. Все смотрели то на Айзека, то туда, куда улетел кирпич, то снова на Айзека. В их глазах был не просто шок, а полная переоценка реальности. А именно то, как кирпич превратили в снаряд.

Айзек медленно опустил руку. Он оглядел замерших людей, встретив взгляды, полные страха, изумления и тысяч немых вопросов.

— Каша, — произнёс он своим низким голосом, — пригорает.

И как по волшебству, обыденность вернулась. Теодор ахнул и бросился помешивать котёл, Карли что-то заворчала, а люди за столом начали шевелиться, перешёптываться, бросая на Айзека украдкой взгляды. Но атмосфера уже изменилась. Они только что увидели чудо. И пугающее, и вселяющее надежду.