Замерев, она смотрела на этот такой знакомый силуэт. И только когда он шагнул к ней, девушка поняла, что это не галлюцинация, а все наяву.

Лицо Юники исказилось гримасой радости и боли. Волна облегчения и запрятанной в глубине себя надежды всколыхнуло все ее существо. Она выронила нож, закрыла лицо рукой и начала всхлипывать:

— Ты… Ты вернулся! — сквозь слезы шептала девчонка, словно все еще опасаясь реальности происходящего.

Кроом откинул меч в сторону, шагнул вперед и присел рядом, заглядывая ей в лицо:

— Конечно вернулся. Как только понял, что ты в опасности, сразу вернулся, я не мог иначе, — тихо произнес он, и уже в этот миг понял, что это на самом деле правда, и он уже не мог поступить иначе …

Но Юника его уже не слышала, ей было достаточно, что она теперь снова не одна, что он вернулся. Уткнувшись ему в плечо, она содрогалась от плача, сглатывая слезы горечи и облегчения. Вцепившись в него руками, на сколько позволяли ее силы, не обращая внимания на множественные ранения, брошенная одинокая девчонка искала в нем защиту.

Через несколько секунд ее плач перешел в хрип, и она потеряла сознание.

***

Некоторое время назад.

Кроом шел по реке не оглядываясь. Он усиленно прокладывал себе путь, выбирая места на реке, где было меньше снежных наметов. Парень был зол на себя, на лошадь и на Юнику.

С каждым днем ему приходилось все больше времени тратить на поиск пропитания, чем на продвижение по запланированному маршруту. Но включилась его природная упертость: с настойчивостью, достойной лучшего применения, он продолжал путь, размышляя о последних событиях.

Ему в эти моменты казалось, что своим действием он освобождает девушку от обязанности охранять его. Он знал, что с ее способностями она прекрасно справится со всеми трудностями полудикого существования. Более того, он был уверен, что лишь мешает ей, заставляя каждый день подниматься и куда-то ехать.

Кроом видел, как с каждым часом Юнике все тяжелее было делать свою работу. И она, и конь были измотаны, но не подавали виду. Он стал балластом для нее, а она — для него. В тот день упрямый парень понял, что не нужен ей и она ему тоже, и ушел. Без слов и прощаний.

Он не видел необходимости в сентиментальных речах, достаточно было того, что он принял решение, которое казалось рациональным и должно облегчить существование им обоим.

Изо дня в день зеленоглазый пришелец упорно пробивался сквозь сугробы, делая короткие остановки, выбираясь на берег реки и разводя огонь, чтобы обсохнуть и согреться. В такие моменты он с теплотой вспоминал и поглаживал меховую одежду, сшитую девчонкой из добытых ею же шкур.

Морозы усилились, начались сильные ветра, силы начали стремительно покидать парня, и он принял решение передохнуть. За очередным поворотом реки Кроом обнаружил защищенную от ветра бухту, в которую попадали подмытые водой гигантские деревья. Там он и разбил лагерь, собрал шалаш и начал охотиться.

Не имея стрелкового оружия и не умея делать силки, он с переменным успехом добывал себе пропитание: то забьет неосторожного зайца, вспугнутого из сугроба, то оглушит рыбу, подплывавшую подышать воздухом к полынье, промытой течением около крутого берега. Но были периоды, когда приходилось подкапывать коренья, чтобы хоть как-то набить желудок.

В такие моменты, вечерами, сидя у костра, он прогонял в голове последние полтора года жизни и искал ответ: зачем он тут?

Все чаще почему-то вспоминал Юнику, ее самоотверженность и заботу. Это превратилось практически в ритуал. Каждый раз, добывая зверя, рыбу или даже просто съедобное растение, он представлял ее.

Обычный раб из отсталого мира. Что ему до нее? Она выполнила свою работу — помогла ему остаться в живых. Теперь все свободны, никто никому ничего не должен.

Однако Кроом все навязчивей осязал потребность думать лишь о ней, о ничем не примечательной аборигенке из отсталой цивилизации, а не о том, как вернуться домой, или о мести Перуну. И однажды все-таки он признался сам себе, что банально скучает по ней. Ему вдруг захотелось ощутить ее молчаливую поддержку, заботу, внимание.

Только сейчас он стал задумываться, что ее нерасторопность в последние недели появилась и прогрессировала не просто так. Тогда его лишь раздражало это — он поставил цель найти цивилизацию, а Юника с ее нарастающей медлительностью, лишь отодвигала желаемое. Анализируя это время, недальновидный эгоист стал догадываться, что конь и она могли постепенно терять свой дар, как и он сам когда-то. Может эта планета блокирует не только его, но и Юнику! Может ее хозяева давно потеряли над ней контроль и сейчас она стала свободной! А она не показывала виду, продолжая выполнять всю работу как ни в чем не бывало.

«Ну что ж, можно только порадоваться за ее освобождение, хоть кому-то из нас повезло,» — сделал он вывод и вздохнул, стараясь вернуть себе рабочий настрой и сосредоточиться на своей цели.

«А что, собственно, умеет она сама, если все ее навыки сформированы и заложены другими? Я ведь так и не пробился к исходному коду. Она явно не из древнего мира. Разговор, начитанность, мышление, даже юмор (тут он вспомнил, как она его одной фразой поставила на место, когда он бахвалился своей эволюционированностью) у нее относительно современные. Скорее всего она из века освоения космоса. А значит первобытные навыки близки к нулю, если только она не из семьи каких-нибудь староверов. Да нет! Ну какие староверы?! Она вполне современный человек! Скорее всего из низших или средних сословий. Вон как ее задело, что я принадлежу к элите моего мира», — продолжая рассуждать, он, наконец, осознал, что там, где он оставил сверх человека с высочайшими навыками во всевозможных направлениях, сейчас выживает обычная девчонка — слабая и беззащитная.

Стыд. Вот что сейчас стало разъедать его душу с новой силой. Еще более глубокий, чем когда-то давно, в детстве, когда они компанией травили одноклассника. Сейчас это чувство прожигало ему грудь, давило и терзало в тысячу раз сильней. Потому что он уже не тот глупый мальчишка, и должен был предвидеть, просчитать, убедиться, но пошел на поводу у желаний и эмоций и просто сделал так, как ему хотелось в моменте. И это было странно. На своей планете никогда не церемонились с аборигенами из низших рас, даже со своими илотами не особо любезничали. Почему же сейчас его гложет переживание за чужого раба?

Сожаление и тревога стали накрывать его волнами. Он только сейчас начал понимать цену своего поступка. Что же на самом деле он сделал …

Кроом лихорадочно собирал вещи. Кое-как попихав все в импровизированный рюкзак из куска шкуры, он поспешили обратно: туда, где бросил свою Защитницу много недель назад.

Все, о чем он теперь молился, это чтобы Юника продержалась до его возвращения.

Все его следы уже давно были засыпаны толстым слоем снега. Скорость и так не высокая, стала еще меньше. Единственное, что помогало ему — ветер, который теперь дул парню в спину, словно погоняя вперед: мол, спеши, можешь не успеть. И он рвался туда, где бросил единственного человека, который искренне заботился о нем, ничего не прося в замен.

Выйдя на уже подтаявший от весенней оттепели лед реки, Кроом увидел, что к нему несется Кузя! Зеленоглазый эгоист понял, что все очень плохо. Конь выглядел изможденным, исхудал и заметно устал, но все равно был полон сил.

Закинув рюкзак на спину коня и взлетев в седло, он во весь опор понесся назад. Сердце билось в такт конскому топоту, мозг пульсировал одной лишь мыслью — только бы успеть!

Кузя гнал изо всех сил. Казалось, он снова обрел способность летать — так быстро они двигались. Его ноги то и дело проваливались в мокрый снег и редкие полыньи, которые появлялись с каждым часом все больше от пригревающего солнца.

Скорость была не очень большая, километров шестьдесят в час, но откуда-то взялась выносливость. Темпа он не сбавлял. Вскоре, хотя Кроому казалось, что прошла вечность, он увидел примечательный обрыв реки, где уже много дней назад бросил слабую девушку: одну, зимой, наедине с диким миром.