— Ну там, у берлоги медведя! — посмотрела она ему прямо в глаза, давая понять, что все она помнит и понимает.

— Как ты можешь это помнить, ты ж без сознания была? — еще больше напрягся он и подумал: «А и правда, там мог, так что же происходит-то?»

— Помню. Процесс восстановления у меня идет этапами. Сначала тишина и темнота, потом проблески и воспоминания, потом я возвращаюсь в реальность. Ты вломился ко мне в предпоследнюю фазу, в самом конце, — не стала она от него скрывать все этапы пробуждения.

Почему-то ей хотелось проверить его: действительно ли он такая беспринципная сволочь, которой невозможно доверять, или это просто великовозрастный избалованный ребенок, которому все дозволялось.

— Да, это очень интересная фаза, кстати, — не стал он отрицать, — с тебя спадает защита… И ты плачешь.

Ему снова стало не по себе от этого неприятного воспоминания. И сейчас он понял почему: в нем заговорила эмпатия. Нет, она никогда не была чужда ему, но как известно, эмпатия это не только про сопереживание другому. Эмпатом может быть и жестокий человек, и даже маньяк, который точно знает, что именно сейчас ощущает жертва, какие эмоции, и использует он эти ощущения для своих ужасных целей.

Кроом тренировал эмпатию, чтобы лучше контактировать с объектом. Более того, у них даже был курс по эмпатии и он сдавал экзамен. Но это все ему нужно было для работы, для дела. А сейчас он ощутил у себе совершенно постороннюю, не нужную эмоцию, которая стучалась в дверь его души и требовала впустить. Более того, он ее не контролировал.

Так не полагалось. Он много тысяч часов провел в тренировках. И еще больше часов в практиках. Все его слова, действия и движения были под неусыпным и строгим контролем. Он манипулировал людьми легко, как жонглер шарами, и точно знал, что и зачем он делает, и какой результат должен получиться. И люди — его подопытные объекты, всегда оправдывали ожидания.

Юника, услышав про слезы, почему-то смутилась. Ей стало стыдно за эту слабину, которую она не в состоянии была ни контролировать, ни пресечь.

На том они закончили разговор.

***

Шкуры животных были высушены и приобрели так нужные им сейчас свойства: мягкость и теплоту. Следующие несколько недель она провела за шитьем теплой одежды для Кроома.

Кроме этого, она отметила, что поначалу дело легко спорилось, но в процессе изготовления варежек костяная иголка вдруг перестала точно попадать в нужное место, а выходить ровно оттуда, откуда было намечено. А раскраивая шкуру для шапки, Юника чуть не запорола всю работу: нож упорно двигался не туда, куда она его направляла.

«Сбой! " — снова это слово появилось в ее жизни. Но теперь он происходил как-то странно. Она отлично знала, как изготовить шапку, как снять мерку, где кроить, как держать иглу и протыкать кожу, но руки не выполняли то, что приказывал мозг. Как будто руки впервые шили. Не было автоматизма, не было ловкости, которая присуща мастеру. Все это куда-то пропало.

Глядя на шкуру оленя и оценив масштаб работы, Юника поняла, что Кроом, возможно, этой зимой вообще не выйдет из чума: ему будет просто не в чем ходить на холоде, потому что ковырять она эти шкуры будет до морковкина заговенья.

Взяв себя в руки, девушка мужественно принялась снимать с него мерки и размечать на шкуре детали куртки. Затем начала кроить. На это у неё ушла почти неделя. Очень медленно, буквально по несколько сантиметров.

Упорство — ее сильная сторона. Определив для себя цель, она стремилась к ней, невзирая на возникшие трудности и преграды, снося все перед собой словно волна цунами.

Когда все куски были раскроены, она с грустью начала их сшивать, то и дело прокалывая себе пальцы. Дело шло очень медленно. Мастерица — швея в ее голове давала правильные указания и замечания, но руки… Руки принадлежали не ей, а Юнике. Той, настоящей Юнике, которая была спрятана под оболочкой. Она чувствовала невидимые мозоли, которые воспалялись, набухали волдырями и лопались, затем покрывались грубой кожей. Все эти стадии она ощущала все время, пока не дошила куртку.

Промучившись, девчонка, наконец, закончила: куртка была готова. Все это время они с Кроомом практически не разговаривали.

Теперь осталось последнее — обувь. Самое сложное. Нужно прошить вместе несколько слоев кожи — это будет подошва, а потом еще сверху приладить голенище. От такой перспективы стало совсем грустно. Но взгляд возвращался на проделанную работу, и она понимала, что и «новые черевички» для большого дяди сможет сделать.

Сняв мерку, девчонка снова начала кроить. Нож по-прежнему гулял куда угодно, только не в нужном направлении, но теперь ей удавалось его удерживать гораздо ловчее. То же было и с иголкой. Она как-то приноровилась и довольно успешно стала ею орудовать. Еще пара недель — и мягкие сапоги, типа унт, были готовы.

Кроом старался не сильно ее отвлекать в это время. Он часто уходил на реку или болтался по окрестностям, или брал Кузю и исследовал берег реки, двигаясь все время вниз по течению. Юнику его отсутствие устраивало более чем: в тишине она могла сосредоточиться, а если не получалось, то выплеснуть без стеснения эмоции в той форме, которую считала самой подходящей в этот момент — матом.

***

Зима перевалила за половину. Солнце поднималось все выше и начало прогревать. Они успешно пережили и сильные морозы, и сырые ветра, которые приносили неожиданную влагу со стороны замершей реки.

— Надо двигаться дальше, — однажды за ужином сказал Кроом, — нужно искать местных. Я уверен, что эта планета заселена.

— Нужно. Двинемся, как только снег растает, — легко согласилась она с ним, понимая, что других предложений нет. Координатор так и не ожил, а «сбой» уже привел к тому, что стало сложнее выживать.

Они решили идти все время вдоль реки. Двигаться до тех пор, пока не встретят хотя бы намек на цивилизацию. И так до следующих холодов. Если не найдут, то снова где-нибудь зазимуют.

***

Весна пришла резко и шумно: за насколько дней растаял снег, и земля начала прогреваться и дарить миру первые зеленые ростки.

Они собрали вещи, погрузили на Кузю и поднялись в воздух. Кузя двигался не быстрее ста километров в час. Его ноги вот-вот пытались задеть верхушки деревьев, и иногда приходилось маневрировать, чтобы их объехать. Впрочем, над деревьями решили не лететь, а лететь прямо над руслом.

День за днем, неделя за неделей. Перерывы только на сон и еду для Кроома. Иногда они оставались на одном месте чуть дольше, чтобы набить дичи и пополнить запасы грибами и кореньями.

Настроение Кроома с каждым днем было все хуже: он редко разговаривал, часто грубил и стал чаще цепляться к Юнике по мелочным поводам:

— Ты опять мясо пересолила! — он с отвращением черпал суп из миски, — ты разучилась что ли готовить?

А она и правда разучилась. Не то что бы прям совсем, нет, но то, что раньше получалось не задумываясь, как бы само собой, теперь для нее было целым квестом. Мясо не резалось — получались неровные куски, вырезать из него косточку одним взмахом ножа тоже не удавалось. А соль, как оказалось, она и не задумывалась сколько сыпать: рука раньше сама брала ровно сколько надо. А теперь она пыталась определить точную норму, но получалось по-разному, и на вкус не попробуешь — ведь вкуса Юника не чувствовала. Сегодня суп был пересолен. Внутренний повар тоже покинул ее. Оставив лишь знания: сколько, как и когда насыпать, нарезать, налить, но руки принадлежали не повару. Поэтому готовила Юника теперь гораздо медленнее, стараясь делать все, как полагается, но осечки были.

Кроом злился. Они проехали уже тысячи километров, но никаких следов цивилизации так и не нашли. Его душила эта неопределённость, он чувствовал себя беспомощным и одновременно загнанным в клетку. Его способности больше не работали. Много раз он пытался войти в сознание Юники, но так и не смог. Возможно, это защита девушки не давала ему прохода.

Однажды он попросил ее поймать ему живого зверя.