— Ты думаешь, он правда собирался это сделать? — спросила Лили.

— Не знаю, — ответил я. — Может, пустозвонил... А может, и нет... Но она испугалась, а теперь нам расхлёбывать последствия.

Я помолчал, потом продолжил:

— Мне нужно, чтобы ты занялась её обучением. Вбей ей в голову простые армейские дисциплины.

Лили удивилась.

— Об этом лучше бы Харриса просить. Он военный, у него опыт, а я в основном занималась местной бюрократией.

— Харрис привык работать со здоровыми лбами, а не с малолетними девочками, — возразил я. — Ты женщина, ты лучше поймёшь, как к ней подойти, я прошу тебя взять над ней полное шефство. Приглядывай за ней, чтобы она не устроила ничего подобного. Займись её воспитанием и вбей в голову простую истину: своим вредить нельзя. Всегда есть другой выход... Нужно просто его найти.

Лили вздохнула, покачала головой, глубоко вздохнула, но все же кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я попробую. Но смотри, если не получится...

— Получится, — перебил я. — Должно получиться. Главное, чтобы никто не узнал, что произошло на самом деле.

Лили кивнула, и мы пошли дальше, к палате Лизы.

Мы подошли к месту и у дверей уже собралась небольшая толпа, человек семь, не меньше. Все хотели проверить, как она. Судя по их бледным лицам и молчанию, всё было плохо. Кто-то стоял, прислонившись к стене, кто-то сжимал руки в замок, кто-то просто смотрел в пол.

Я вошёл внутрь, а Лили за мной. Остальные остались в коридоре, не решаясь переступить порог.

Лиза лежала на койке, укрытая тонким одеялом. Лицо её было белым как мел, губы потрескались, под глазами залегли чёрные круги. Она дышала тяжело, с хрипом, и каждый вздох давался ей с трудом.

Эдвин стоял на коленях рядом с койкой, сжимая её руку в обеих своих. Он что-то шептал, низко склонив голову. Я подошёл ближе и услышал:

— ...я люблю тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя. Не уходи. Пожалуйста, не оставляй меня. Я без тебя не смогу. Мы вместе, мы справимся, ты только держись...

Лиза с трудом повернула голову, посмотрела на него мутными, но всё ещё живыми глазами. Губы её дрогнули.

— Всё... будет... хорошо, — прошептала она хрипло, с трудом выталкивая слова. — Ты... только... не плачь...

Она хотела сказать что-то ещё, но вдруг замерла. Глаза её закрылись, рука, которую сжимал Эдвин, обмякла. Она не договорила. Просто перестала дышать.

Эдвин замер на секунду, потом понял... Из его груди вырвался сдавленный, нечеловеческий крик — не громкий, скорее похожий на вой раненого зверя. Он уткнулся лицом в её безжизненную руку, плечи его затряслись, и он разрыдался — тихо, надрывно, не скрываясь.

Лили, стоявшая за моей спиной, положила руку мне на плечо.

— Она может обратиться, — сказала она тихо.

Эдвин поднял голову. Лицо его было мокрым от слёз, глаза красными, опухшими. Он посмотрел на нас, потом на Лизу.

— Я знаю, — сказал он голосом, полным боли. — Я обещал ей однажды... что не позволю ей обратиться.

Он достал из-за пояса пистолет, положил его на койку рядом с её рукой. Потом снова взял её ладонь, прижался к ней щекой.

— Оставьте нас, — попросил он. — Пожалуйста... Я сам.

Я кивнул, повернулся и вышел. Лили — за мной.

В коридоре почти никого не осталось, все разошлись, когда услышали крик Эдвина. Стояли только мы двое. И тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом.

А потом прозвучал выстрел.

Я опустил голову. Лили положила руку мне на плечо. Внутри всё сжималось, переворачивалось, но я не мог заплакать... Не мог... Слишком много всего было.

А потом прозвучал второй.

Я дёрнулся, переглянулся с Лили. В её глазах был тот же ужас, что и у меня. Мы одновременно бросились к двери, распахнули её и замерли на пороге.

Эдвин лежал на полу рядом с койкой Лизы. Голова его была неестественно вывернута, под ней растекалась тёмная лужа. Рука всё ещё сжимала пистолет. Глаза были открыты, но в них уже ничего не осталось только пустота. Он сдержал слово. Не дал ей обратиться... И не захотел жить без неё.

Лили всхлипнула, закрыла лицо руками. Я подошёл к Эдвину, опустился на корточки, взял пистолет, положил на тумбочку. Потом выпрямился и посмотрел на Лизу. Она лежала спокойная, почти умиротворённая. Будто просто спала... Эдвин рядом... Вместе.

Я вышел в коридор, прикрыл дверь.

Лили подошла ко мне, взяла за руку. Я сжал её пальцы и посмотрел в окно...

— Мне нужно выпить...

***

Бен сидел в заброшенном доме, разлаживая припасы. Волосы его успели довольно сильно отрасти — хотя и до этого они были длинноваты, теперь же лезли в глаза, и приходилось постоянно их откидывать. Одет он был в армейские штаны, поверх которых на голенях и предплечьях были намотаны куски кожи, закреплённые скотчем — самодельная защита от укусов. На плечах плотная кожаная куртка с тёплой подкладкой, на руках тактические перчатки, тоже найденные где-то по дороге. Рюкзак за спиной был тяжёлым, но Бен уже привык к такому весу.

Рядом крутился Бим. Щенок заметно подрос и за пазухой его уже не утащишь, да и сам он предпочитал бегать рядом, обнюхивая всё вокруг и иногда отвлекаясь на шорохи за окном. Шерсть его, светлая, почти белая, уже не была такой грязной, как в первые дни — Бен вычесывал её, когда они останавливались на ночлег. Уши всё так же висели, а глаза стали ещё более выразительными в них читалась и преданность, любопытство, и какая-то щенячья наглость.

— Ну что, Бим, — сказал Бен, доставая из рюкзака банку с бобами в томатном соусе и пачку хлопьев. — Сегодня у нас бобы и хлопья. Не шедевр кулинарии, но сытно.

Он усмехнулся своим мыслям, открыл банку, достал самодельную кормушку: срезанное дно пластиковой бутылки и высыпал туда часть бобов. Поставил на пол перед Бимом. Щенок тут же сунул нос в миску, звонко чавкая и повизгивая от удовольствия.

— Спасибо хозяевам этого дома, — добавил Бен, оглядываясь. — Хоть что-то оставили.

Он взял ложку, присел на корточки и начал есть прямо из банки. Бим рядом с ним уминал свою порцию, иногда поднимая голову и поглядывая на Бена не даст ли ещё. Бен качал головой.

— Не наглей, всё по справедливости.

Щенок вздыхал, возвращался к миске и продолжал жевать.

За окном темнело, где-то вдалеке слышались редкие хрипы ходячих, но Бен почти не обращал на них внимания. Он привык. Привык к тишине, к одиночеству, к этому новому миру, в котором нужно было выживать. И к маленькому живому существу, которое стало его единственным другом.

Он доел, вытер ложку о штаны, убрал банку в мусорный пакет. Бим уже свернулся калачиком на старой куртке, которую Бен постелил ему на полу.

— Завтра пойдём дальше, — сказал Бен, гладя щенка по голове. — Может, найдём там что-то.

Бен забрался в рюкзак и вынул оттуда сложенную карту. Развернул её на полу, придавив края банкой с бобами и пачкой хлопьев. На карте, помятой и потрёпанной, красным фломастером были проведены линии — его маршрут, петляющий между городами, лесами и просёлочными дорогами. Жирными точками отмечены места, где он останавливался на ночлег. Крестиками где он находил припасы или оружие, и потому сейчас у его на поясе был небольшой револьвер, который он правда так и ни разу не пустил в ход, ведь в нем было всего пять патронов.

Самая жирная, почти протёртая от частого касания пометка, была в левом верхнем углу: «Вудбери». Бен обвёл её несколько раз, потом добавил снизу мелким почерком: «ОПАСНО. НЕ СОВЫВАТЬСЯ». Рядом, чуть поодаль, на дорогах, ведущих к этому городу, стояли чёрные крестики, посты вооружённых людей, которых он встречал и обходил за километр, а иногда и больше, петляя по полям и оврагам, лишь бы не попадаться им на глаза.

Ещё одна пометка, сделанная недавно, была в нижней части карты: «Терминус?» — рядом стоял жирный вопросительный знак.

Бен нашёл рацию на поясе у одного из ходячих. Сначала просто треск, потом сквозь помехи пробился записанный голос, приятный, спокойный, почти ласковый: «Выжившие, добро пожаловать в Терминус. Здесь вы найдёте кров, еду и безопасность. Следуйте по рельсам. Мы ждём вас». Голос повторялся снова и снова, зацикленный, словно заезженная пластинка.