Я бросился туда, не разбирая дороги, перепрыгивая через ящики, расталкивая людей, которые уже бежали на звук. Рядом кто-то кричал, кто-то спрашивал, что случилось, но я не отвечал. Я просто бежал, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

Когда я ворвался в санчасть, первое, что бросилось в глаза, это Эд. Он лежал на полу, раскинув руки, с простреленной головой. Кровь медленно растекалась по серому бетону, собираясь в тёмную, лужу. Глаза его были открыты, но они уже не принадлежали живому человеку — в них застыла та пустота, которую я видел сотни раз. Ходячий. Он обратился.

Рядом, на стуле, сидела Лиза. Её лицо было белым как мел, а правую руку судорожно прижимала к плечу возле шеи, а кровь сочилась между пальцев, капала на пол, смешиваясь с лужей у ног мёртвого Эда. Лиза шаталась, её взгляд блуждал по комнате, не фокусируясь ни на чём. Она шептала, повторяла одни и те же слова, как заведённая:

— Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Пожалуйста, я не хочу...

Рядом с ней стоял Эдвин. Бледный, с трясущимися руками, он всё ещё сжимал пистолет из которого только что выстрелил.

Катя, прижавшаяся к стене в дальнем углу, первой увидела меня. Голос её дрожал, но она заставила себя говорить.

— Эд укусил Лизу, — сказала она. — за плечо.

— Что вообще произошло? — спросил я, подходя ближе, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало от злости.

Катя выдохнула, прикрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями.

— Вчера вечером ему стало плохо. Мы думали отравление, может, простуда. Царапин и укусов на нем мы не заметили и потому оставили его здесь, под наблюдением. Утром и днем он всё ещё был плох, но не настолько, чтобы... — она запнулась, сглотнула. — Лиза пошла проверить его, просто посмотреть, как он. А он... накинулся. Как ходячий.

— Блять.

Катя кивнула, не отрывая взгляда от трупа.

— Мы не знали... Никто не знал... Он не кусался, не рычал. Просто лежал с закрытыми глазами и стонал, а когда Лиза подошла...

Я подошёл к Лизе, опустился перед ней на корточки. Её глаза на секунду сфокусировались на мне, и она прошептала:

— Айзек... я не хочу умирать. Я только начала жить. Пожалуйста...

— Не умрёшь, — сказал я, глядя ей в глаза. — Слышишь? Не умрёшь.

Повернулся к Эдвину:

— Что нужно делать?

Вирусолог вздрогнул, будто очнулся от сна. Посмотрел на пистолет в своей руке, будто не понимал, как он там оказался, и быстро сунул его за пояс.

— Промыть рану. Обработать... И молиться, чтобы вирус не пошёл дальше.

— Делай, — сказал я. — Катя, помоги ему.

Катя кивнула, подошла к Лизе, начала аккуратно снимать импровизированную ветошь, которую та прижимала к плечу. Эдвин уже доставал из аптечки спирт, бинты...

В помещение зашёл Вернон, отойдя в сторону я жестом пригласил его за собой. Старик выглядел уставшим, под глазами залегли тени, руки слегка дрожали, но он держался. Всё-таки врач, привык к стрессу.

— Что с ним было? — спросил я, кивнув в сторону тела Эда.

Вернон почесал переносицу, собираясь с мыслями.

— Похоже, отравление тяжёлыми металлами. Такое бывает из-за просроченных консервов, когда банка долго стояла и металл переходит в мясо. Ещё до апокалипсиса такие случаи фиксировали.

— Но ты же давал ему лекарства, — заметил я. — И срок годности у них не вышел.

— Давал, — кивнул Вернон, — и ему должно было стать лучше. Но сегодня я его не осматривал, возился с ранеными после перестрелки, может, упустил что-то важное.

Я посмотрел на тело, потом снова на Вернона.

— Пожалуйста осмотри его сейчас.

Вернон подошёл к трупу, и начал поднимать одежду сначала рубашку, потом штаны. Осматривал кожу, переворачивал руки, заглядывал под ногти и открывал его рот рассматривая язык. В какой-то момент он остановился, подсоколил языком и покачал головой.

— Это не просто отравление тяжёлыми металлами, — сказал он тихо чтобы слышал это только я. — Это больше похоже на... отравление ядом. Мышьяком, возможно.

— Мышьяком? — переспросил я. — Откуда у него мышьяк?

Вернон не ответил и вдруг резко выпрямился, будто вспомнил что-то, и быстро направился к выходу из санчасти.

— Идём, — бросил он через плечо.

Я пошёл за ним. Мы пересекли двор, зашли в кабинет, где Вернон хранил лекарства. Он открыл один из шкафчиков, провёл пальцем по полкам, пересчитывая флаконы. Потом снова цокнул языком.

— Одного флакона с мышьяком не хватает, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — В аптечке был запас, на случай... ну, мало ли... И его нет.

— Кто мог его взять? — спросил я.

Вернон развёл руками.

— Не знаю. В санчасть заходят многие. Медсёстры, помощники, даже раненые, если им разрешают передвигаться, я не веду учёт каждому флакону.

— Будешь, — сказал я. — С сегодняшнего дня.

Вернон кивнул, но промолчал.

Я вышел на улицу, глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Мышьяк... Отравление... Кто-то намеренно травил Эда. Только возникает грёбаный вопрос зачем? И кто? В голове вертелись десятки имён, но ни одно не казалось правильным.

Я вернулся в санчасть, где Лизу уже перевязывали. Эдвин суетился вокруг неё, Катя подавала бинты. Лиза была бледной, но живой... Пока.

— Как она? — спросил я.

— Промыли и обработали, — ответил Эдвин, не оборачиваясь.

Я посмотрел на тело Эда, которое накрыли простынёй, и подумал о том, что это не случайность. Кто-то хотел его смерти и, возможно, не только его, иеперь надо было выяснить, кто... Да только я инженер... А теперь придётся стать и шерифом.

***

Сумерки опускались на землю быстро, а Бен сидел в овраге — место он выбрал тщательно, чтобы со стороны не было видно ни огня, ни его самого. Густой лес вокруг скрывал дым, а высокие склоны оврага прятали свет костра. Ветки потрескивали, языки пламени лизали сухие прутья, отбрасывая пляшущие тени на грязное лицо Бена.

Рядом с ним, на старой куртке, расстеленной на земле, сидел щенок. Светлая шерсть, почти белая, свалялась от грязи, но кое-где ещё сохранила мягкость. Уши длинные, висячие, как у спаниеля, а глаза — большие, влажные, с той особенной преданностью, на которую способны только собаки. Бен сделал для него миску из пластиковой бутылки — отрезал дно, получилось что-то вроде плошки — и налил туда немного тушёнки с бульоном.

Щенок ел жадно, чавкая и повизгивая от удовольствия. Бен следил за ним, боясь дать слишком много, ведь он маленький, истощённый, он мог не выдержать. Переедание для такого же опасно, как и голод.

— Нет, — сказал Бен, когда щенок вылизал миску до блеска и поднял на него мокрый нос. — Через час получишь ещё. А сейчас ты и так много скушал.

Щенок жалобно заскулил. В его глазах было столько надежды и мольбы, что Бен чуть не сдался, но вовремя взял себя в руки. Он приложил палец к губам, издал тихий шипящий звук.

— Тсс, — сказал он. — Надо тихо. Здесь не одни мы.

Щенок наклонил голову, будто задумался. Только вздохнул тяжело и уткнулся носом в передние лапы, положив их на край куртки.

Бен смотрел на него и думал. Щенок был слаб после того, как он нашёл его в доме, тот почти не мог стоять. Ноги дрожали, голова качалась, но он цеплялся за жизнь... Так же, как и сам Бен... Цеплялся, хотя, казалось бы, всё против.

— Как же тебя назвать? — пробормотал Бен, почёсывая затылок.

Он перебирал в голове имена. Рекс... нет, не то. Может Снупи? Нет, слишком банально.

Щенок поднял голову, посмотрел на него своими большими глазами и вдруг лизнул его в руку, а Бен усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Будь Бимом, в честь той собаки, что у меня была в детстве.

Щенок... теперь уже Бим тявкнул тихо, одобрительно, и снова уткнулся в лапы. Бен протянул руку, погладил его по голове, провёл пальцами по мягким ушам.

— Ты и я, Бим, — сказал он. — Мы с тобой ещё побарахтаемся.

Костер потрескивал. Ночь сгущалась. Где-то вдалеке завыл ветер, но Бен его почти не слышал... Он смотрел на маленькое живое существо, которое доверилось ему, и думал о том, что, может быть, не всё ещё потеряно. Может, есть смысл идти дальше. Ради себя... Ради него.