Погромы стали частыми и регулярными. В ответ особенно упоротые стелландцы устраивали резню и массовые отравления в гутских гарнизонах. Паритет сил держался ровно до того момента, пока метрополия не захотела поставить своего патриарха.

Новый глава церкви очень быстро вылетел в окно своей резиденции. Возникло сопротивление гуттизации церкви. Протестующие захватили несколько крупных храмов и укрепились. В ответ Гуттан ввел войска и, пользуясь крупным калибром как молотком, сровняли с землей Стелланду вместе с людьми.

Стихийное восстание превратилось в гражданскую войну, а затем и в полноценную.

— В Близнецы набирали в основном из стеллских полков. По задумке генштаба, их можно было забрасывать глубоко в тыл, где они бы смогли устраивать масштабные диверсии и устранять командование, после чего растворяться среди местных.

— И… они переметнулись? — спросил Кенни тихо.

— Не сказал бы. Вообще, не знаю. Только это все слишком притянуто за уши.

— Не надо про уши, — отшутился Нел. — Лучше скажи, там этот Энджело упоминался?

— Да я без малейшего понятия. Ты думаешь, что весь сержантский состав друг друга знает, или что?

— А что, нет?

— Ой, да иди ты, — инспектор картинно отмахнулся от друга.

Да… похоже, дело заваривалось крутое. Недаром Питти говорил про хмырей с акцентом, которые намеревались взять стволы. Вот только на кой-черт? Если это реально Близнецы, то с армейским оружием они могут весь город поставить раком и как следует его отыметь.

И, что самое страшное, Камаль не был уверен, что это не сойдет им с рук.

В конце концов, именно для этого их и готовили.

— Ладно, надо думать, что они собираются делать следующим, — тихо произнес инспектор. — Есть стук, что ребята очень интересовались автоматическим оружием.

— Надежный?

— Надежный, старик, надежный.

— Тогда им нужен склад.

Д’Алтон подошла к карте, встала напротив и, достав ручку, принялась наносить пометки. Первое дело, второе, третье, четвертое, так все до последнего. Точки плотно расположились в границах Тарлосс Холла.

— Похоже, — Мари указала на карту, — что их местный человек не очень хорошо знает город, раз они работают только по нашему району.

— Да. — Инспектор подошел ближе. — В таком случае и место у них должно быть недалеко. Кенни, включайся.

— Хорошо, сэр.

— Сюда иди, если бы ты был бандосом, который не знает город, где бы ты залег?

— Я бы в первую очередь узнал город, а то, как лох.

— Так, не умничай. Место должно быть не слишком далеко от нас, тихое, пустынное и где можно легко потеряться.

— Позволишь? — Оберин взял у Мари ручку и начертил несколько овалов. — Тогда тут, тут или тут. Свалка, завод и доки.

— Уверен в доках?

— Да. Лед только-только сошел. Судоходства нет. Если залечь подальше от реки, то могут и до самого мая просидеть незаметно.

— Ладно… двадцать гектаров, еще столько же и еще сорок. Долго ходить с собакой, не находите? А потому начинаем думать головой еще усиленнее. Валенберг как-то связан с этими ребятами, думаю вам не надо это лишний раз доказывать? — В ответ все трое покачали головами. — Отлично. Бывал он, судя по рассказу матери, только дома, в пивнухе да в офицерском клубе. Все пивные города мы точно не обойдем и за год, а вот клуб…

— Я готова.

Отличница. Захотелось как следует всыпать этой восторженной дуре, чтобы все эти мысли у нее нафиг вылетели из головы. Удумала тоже — агент внедрения. Эти ребята таких специалистов разделывали, а тут коп-салага, да еще и девчонка.

— Хорошо, но за тобой только слежка. А еще…

— Да?

— У тебя слишком приметная голова.

Энджело осторожно перевязал рану на ноге бинтом и потуже затянул. Рана уже практически не причиняла ему дискомфорта, а просто немного кровила. Гребаный Эрик, гребаный Дин, гребаный полковник, гребаное все! Все эти ублюдки так достали его за последнее время, что хотелось просто взять дробовик и вышибить каждому ублюдку мозги.

А потом долго отстреливаться от приехавших на вызов легавых. Какому-то парню должно будет повезти, и он снимет его парой выстрелов.

Резко захотелось выплеснуть всю ту ярость, которая копилась уже давно. На войне он только и думал, что о доме. А дома… Дома все катилось в задницу. Мама не пережила похоронку, сердце ее остановилось на второй день, когда она вышла за водой. Сэлл говорил, что в последний путь тетю Агату пришла проводить вся улица. Отец продержался дольше. Он умер год назад, так и не узнав, что его Томми живой. Просто однажды сел в кресло и больше не встал. От чего точно умер отец, Том не знал. Сэлл говорил про аневризму аорты, но сам при этом уверял, что это просто слухи с улицы.

Родных у Тома не осталось никого, а единственный живой друг с недавних пор лежит, подхороненный в безымянную могилу к какому-то бедолаге. Дома больше ничего не держало, так что, когда все закончится, он свалит отсюда ко всем чертям. Здесь ему стало ненавистно все.

Город буквально душил Энджело. Хотелось высунуться наружу и орать. Орать от боли и бессилия. Орать, пока последняя крыса в императорском дворце не сдохнет от крови из ушей. А вопросом, который он хотел прокричать, был: «Что же вы, твари, наделали?» Том не считал себя патриотом. Но вот сейчас, глядя на то, как его родной город умирает, он впервые ощутил, что ему больно. Больно, наверное, первый раз за долгое время. Захотелось что-то изменить. Что-то поправить, а не только убивать.

В груди появилось странное гадкое чувство, что все это время он предавал себя. Свои идеалы.

Тогда, восемь лет назад, он записался добровольцем. Собрал все, что потребовали на призывном пункте, приписал себе лишний год, чтобы никто не развернул, и вечером уже несся в теплушке навстречу новой жизни. Тот наивный мальчишка ждал чего-то, думал о великом и искал единства с такими же бедолагами, как и он.

А что в итоге?

Он грабит мелкие банки и кассы с людьми, которых уже возненавидел. Зачем? Все, чего он хотел, — быть нужным, стать частью чего-то великого, построить новый мир, в котором парням не придется дышать газом, бежать на пулемет с последней гранатой, гореть заживо в огнеметном пламени. Он просто хотел смысла.

Перевязка слегка прилипла от темной крови, пришлось покрутить бедром вправо-влево, чтобы дискомфорт ушел. Энджело медленно встал с кровати и натянул штаны, затем быстро накинул рубашку. Постель была практически не смята, хотя он пролежал на ней восемь часов.

Сны не приходили. Так что он просто провалялся в койке все это время, рассматривая стальной потолок.

Отвратительное чувство стало еще сильней, когда во время одевания рука случайно коснулась раны на груди. Полковник что-то говорил про фантомную боль. Так вот, ни хрена она не фантомная. Грудь буквально пронзила острая боль, такая же, как тогда, когда рана была нанесена. Какому-то мяснику из соседнего окопа повезло, и он как следует засадил ему в грудь штык. Чертов серрейторный штык. Пилка буквально рвала Энджело на куски, пока он душил ублюдка.

Хруст ломающейся подъязычной кости прозвучал как музыка.

Чертовы гутты. Эти недоноски в серых мундирах делали все, чтобы их убивали без сожалений.

«Не-е-ет, — промелькнуло в голове у Тома, — надо пойти развеяться».

Он быстро накинул куртку и вышел на улицу. Дин встретил его возле машин. Сержант лежал под стареньким грузовичком и старательно что-то подтягивал. Звук трещотки не затихал до того момента, пока Энджело не встал рядом.

— Чего тебе? — прозвучал усталый голос из-под капота.

— Бдительность теряешь. А если враги? — решил отшутиться Том, но вместо смеха услышал щелчок взводимого курка.

— Кто тебе такую глупость сказал, а? Ты собрался куда?

— Хотел проехаться, погулять.

Дин выехал на роликовой доске, медленно поставил револьвер на предохранитель и убрал в карман рабочих штанов. Взгляд его был холоден и спокоен.