Волк выглядел разочарованным; было видно – ему не по душе, что они обманули Аленушку. «Уж не питает ли товарищ мой к Аленке чувств каких нежных?» – отметил про себя Иван, но вслух сказал другое:

– Дядя Афанасий, про войну расскажи.

Афанасий задумался и, поглаживая бока богатого кафтана, ответил:

– Ну сам я мало что знаю, купцу под битву попадать без надобности. Но что Кощей походом идет на Тривосьмое государство – уж в это можешь поверить, тут ошибки нету. А больше ничего толком и не знаю; знал бы – рассказал обязательно.

– Совсем-совсем ничего? – разочарованно протянул Иван.

– Степняки еще с ним, – вспомнил купец.

– Понятно, – Иван выглядел страшно разочарованным, – я уж думал, ты все знаешь.

– Прости, царевич, придумать могу, да обманывать не хочется. Ты у боярина Полкана спроси, говорят, он-то все знает. А вот удивить я тебя, царевич, могу, если не испугаешься, конечно.

– Это я-то испугаюсь? – немного обиженно, но с явным интересом ответил царевич.

– В этот раз и правда есть у меня чудо чудное, диво дивное, я его Василисе Премудрой везу, но могу и тебе мельком показать… – По загоревшимся глазам Ивана Афанасий понял, что тот согласен, ну да другого ответа он и не ждал.

Купец с царевичем и его верным другом взошли на ладью и прошли в шатер, что стоял посреди нее, укрывая команду от ненастья.

– Называется это чудо птица Гамаюн, – объяснял по дороге Афанасий, – голова и грудь женские, а тело – птичье, с крыльями. Честно скажу, поначалу меня жуть взяла, как ее увидел, но потом ничего, привык, она не злая вовсе, только смотрит печально. Говорят, такие существа будущее могут предсказывать, но эта молчит.

– Я думал, это сказки бабушкины, – недоверчиво сказал Иван, проверяя, уж не дурачит ли его купец.

– Я тоже раньше не встречал, – согласился Афанасий и откинул покрывало с клетки.

В клетке сидело и правда диковинное существо, все было как описал купец, голова и грудь женские, а тело как у птицы. Волк вытаращился сначала на груди и потом не знал, куда деть взгляд от смущения, а вот Ивана больше всего привлекли глаза. Два огромных синих глаза смотрели прямо на него, и под этим взором, что заглядывал куда-то ему в глубину души, Иван чувствовал себя крайне неуютно. Наконец существо хлопнуло крыльями и вдруг начало декламировать довольно приятным женским голосом:

Произнеся эти фразы, существо закрыло глаза и сложило крылья. Казалось, что оно заснуло, потеряв к людям всякий интерес.

– Да… дела… – протянул наконец Афанасий, недоуменно почесывая затылок.

«Подумать только, ну что могут понимать мужчины в государственных делах?» – уже не в первый раз спрашивала себя Василиса Прекрасная. Казалось бы, простой вопрос: на что потратить деньги – войско вооружить получше да воинов набрать побольше или терема новые построить да украсить? Василиса протянула руки в стороны ладонями вверх и представила на правой терема, а на левой – целую кучу вонючих, потных мужиков, одетых в железо. Василиса поежилась. В конце концов, для того чтобы державу беречь, богатыри и существуют. Она, Василиса, – чтобы править мудро, а они, богатыри, – чтобы ее беречь; у каждого свое назначение.

Кто ее убеждал, что Микула Селянинович – один из самых могучих богатырей, которых знавала земля русская? Все убеждали. Даже ей в детстве рассказывали, как Микула силой с самим Святогором мерился, говаривают даже, что победил; правда, смутно помнилось Василисе, что схитрил он. Ну да не ее дело – княжеское старые сказки помнить, ее дело – о благе державы думать. Разве она не думает? Думает. Только что отдала приказ Микуле побить всех врагов, а он что в ответ? Не можно, говорит; вторжение это остановить надо, говорит; подмогу звать. Отрубить бы ему голову за этакую дерзость, да как без него? Придется быть ласковой, такая уж тяжкая доля у княгинь. Очаровать бы его, как многих других, да у Микулы дочери давно уже внуков нянчат. Нет, не поможет красота ее женская против Микулы, придется другие подходы искать.

– Ой, Микула, ну не проси! – Василиса, заломив руки, подошла к окну.

– Надобно звать Владимира, – снова молвил слово Микула. Крепкий и плечистый, в простой льняной рубахе, он больше походил на крестьянина, чем на богатыря. Впрочем, крестьянином он и был: до сих пор сам пахал свою землю, сам урожай собирал.

– Микулушка, милый… – снова заныла Василиса.

– Ты смотри, Василиса, я тебе всю картину просто обрисую, – мягко, но настойчиво перебил ее Микула. – Войско Кощеево, оно из нечисти всякой состоит: варколаки, болотники, упыри всякие, и ведет их Лихо Одноглазое, тоже богатырь не из последних, хоть и кличут их черными. Не их я опасаюсь: силушки у них много, да только на земле родимой одолею я их, если уж придется. И не Лиха я опасаюсь, побью и его. Но в этот раз с Кощеем степняки идут. Не все войско степи широкой, но отряд серьезный, и ведет его младший сын великого хана Картауса хан Бердибек. Каждый его степняк силы, может, и невеликой, а обучен хорошо и быстр. Степняк на коне в степи родится, с конем растет. Я покуда приду, они уж в другое место ускачут грабить. Сколько пожгут деревень да городов, пока загоним? – Микула посмотрел на Василису.

– Ты же сам говоришь – не такой большой отряд. – Василиса нахмурила бровь.

– По сравнению с той тьмой-тьмущей, ордой, что хан Тугарин водил, отряд и правда невелик, но полка четыре на наш пересчет наберется, тьма целая, а может, и поболе будет, степняков точно пересчитать трудно. Как ловить степняков, коль Кощей их спустит с цепи на села да деревни?

– Войско должно поймать, – Василиса еще больше нахмурилась, – на что оно тогда нужно?

– Войско наше ты сама лучше меня знаешь, Василисушка, – опять одернул ее Микула. – Ставр не раз тебе говорил – выделяй на войско больше золота да серебра, да ты разве слушала его? Два полка у нас всего и есть, и все в них пешие. Даже Кощея сдержать тяжко, а за степняками гоняться и вовсе невозможно. Как их, конных, догонишь?

– Аника-воин мне сам говорил, что полки в порядке, – попыталась урезонить его Василиса, упомянув имя четвертого богатыря. Этот крестьянин Микула уже не первый раз сегодня позволяет себе ее перебивать и указывает ей, что делать. Василисе снова захотелось отдать приказ отрубить Микуле голову, однако она опять сдержала себя, потому как вопрос, кто сильнее окажется – Микула или все остальные, вместе взятые, кто есть в ее царстве, был отнюдь не праздным. Ее ли это княжеское дело – думать о защите от ворогов? Ты богатырь, тебе и защищать землю родную, а ей – победителей вниманием одаривать да щедротами княжескими. С дарами в казне, конечно, не очень, но вот зато внимания у нее много, а иным оно более золота любо. Вот Аника-воин все правильно понимает: она ему улыбается благосклонно, а он ей говорит, что с войском все хорошо. И денег не просит так много, как Ставр хочет, обходится малым. Жаль, Аника-воин – не царевич и не королевич, а то, может быть, и пошла бы замуж за него: все же он статен и красив, да и силен, чего уж там – богатырь, хоть и малый.

– Аника тебе, Василисушка, споет все, что захочешь – молод он и красотой твоей пленен. Войско он в порядке старается держать, тут я напраслину на него возводить не буду, и малым обходится, а даже он тебе не скажет, что мы Кощея со степняками без помощи одолеем.

– Позвать-то Владимира просто, – со своего места наконец поднялся второй богатырь Тривосьмого царства Ставр, который до этого молчал, лишь слушая спор Василисы и Микулы, – а вот обратно его выпроводить как?

Ставр был влиятельным боярином, оказывая немалое влияние на Василису. Силой богатырской он был несравним с Микулой, но считался богатырем не из последних.