Когда богатыри вышли, Василиса снова задумалась. Пусть и не послали ей боги силы мужской, да женской смекалкой и красотой не обидели. Вертеть мужчинами Василиса просто обожала, особенно жаловала и привечала тех, кто попадался на ее чары, а таких было немало. Выходить замуж за королевича Казимира ей совсем не хотелось, хоть и был он, судя по портретам, что показывали сваты, хорош собой. Можно было запросто лишиться своей любимой игры – вертеть мужчинами, даря намеки на возможность свадьбы то одному кандидату, то другому; после замужества игра эта сразу закончится, чего очень Василисе не хотелось. Ну что же, раз нашла она возможную управу на братца своего, значит, и на Казимира с его притязаниями можно управу найти. Лучше всего подошел бы все тот же Владимир: брат, вступающийся за честь сестрицы, а заодно бьющий по загребущим рукам Белого королевства. Ах, как это трогательно! Василиса даже зажмурилась, представляя себе эту картину, но вариант этот отпадал самой силой вещей: если позвать Казимира защитить ее от наглого брата, то будет трудно вернуть того назад, чтобы защитить ее уже от жениха. Да что там трудно – не попадется в этот силок Владимир, неглуп ее братец, у Финиста – Ясного Сокола глупых детей вообще не было. Давно уже, после смерти отца на Калиновом поле, бояре поделили державу на три царства, по числу детей Финиста. Владимиру досталось Тридевятое, самое большое да сильное, старшей сестре, Василисе Премудрой, – Тридесятое царство, земля северная и населенная мало, однако богатая торговлей, ей же самой досталось царство Тривосьмое, с землями плодородными. Чем же можно на Казимира да на Белое царство влиять – вдруг и правда захотят ее царство присвоить? Владимир, конечно, такого не допустит, он себя видит объединителем земель и чуть ли не легендарным царем Дабогом, королевичам сюда ходу не даст. И все же лучше лишнюю солому положить там, куда падать собираешься. Есть ведь и еще один вариант, хоть и кажется он невероятным. Кощей-то, он тоже мужчина. Ну или был когда-то – здесь Василиса не была так уверена. Ведь очень даже есть о чем подумать, вот только надо как-то связаться с Кощеем.

Василиса подошла к огромному, во весь рост, зеркалу и посмотрела на свое отражение. «Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи, я ль на свете всех милее, всех румяней и белее? – Василиса ткнула в зеркало указательным пальцем и ответила сама себе: – Ты, конечно, всех милее, всех румяней и белее, а еще ты всех умнее, всех разумней и хитрее». И она довольно улыбнулась своему отражению.

Пустыню эту бескрайнюю да бесконечную воевода Федор ненавидел всей душой. Кажется, все бы отдал, чтобы снова оказаться среди снегов и лесов, в местах родных. Вроде и в царстве берендеев мало что росло – скалы, камни да болота, – а если с пустыней этой сравнивать, так там просто оазис был цветущий. Доведется ли еще увидеть родные края, ощутить лицом падающие снежинки – Федор уже не был уверен. Сколько лет все войско берендеев – а если уж честно говорить, то все, что осталось от войска, – засыпало и просыпалось с одной лишь мыслью – о возвращении домой. Теперь ему уже шестой десяток миновал, борода поседела, да кости ломит под вечер. Хоть рука и крепко еще держит копье, а все же вряд ли долго ему осталось. Вечно никто не живет, один Кощей, говорят, бессмертный, чтоб ему провалиться, проклятому. Да и то – мало ли что люди бают? Видел кто-нибудь, как он с головой отрубленной живет, сжигал его кто на костре без остатка, кидал ли в пучину морскую с камнем на шее? То-то и оно, что нет. Это он сам себя бессмертным объявил, а уж ему доверять у Федора оснований никаких не имеется. Воевода он, конечно, знатный, да Тугарину тому же не чета, а Тугарин уж давно как в земле сырой лежит, червей кормит. Пощупать бы копьем Кощея этого, да как добраться-то? Он в своем Черном замке сидит, носа наружу не кажет.

Дозор берендеев миновал очередной бархан, солнце только начало всходить и еще не пекло жарко. Пока солнышко в зените не застынет, надобно сыскать караван пропавший, иначе вся сталь, что на воинах надета, из спасительной защиты в мучителя превратится.

– Тут где-то караван должен быть… – Дмитрий, единственный из них, кто не был седым, привстал на стременах и осмотрелся.

– Может, просто задержались где? – без особой надежды спросил Федор.

– Не нравится мне эта задержка, – Дмитрий, прикрыв глаза от восходящего солнца рукой, осматривал окрестности, – караван еще вчера должен был прибыть.

Что могло задержать караван в большой пустыне? Да много чего могло. Караваны пропадали не то чтобы прямо уж часто, но и редкостью великой это не было. Их нередко заносило песчаными бурями, а уж набег на караван у местных племен почитался делом священным и горячо любимым. Вот и лазутчик, что позавчера вернулся с дальнего порубежья, сообщил, что большая ватага магогов пошла в набег в сторону земель шамаханских. Позавчера сюда магоги прошли, а сегодня караван ожидаемый не пришел – тут семи пядей во лбу иметь не нужно, чтобы связь уловить.

– Смотрите, дым! – Один из всадников указал куда-то в сторону. Если хорошо присмотреться – и правда видно было, что над одним из барханов вился едва заметный черный дымок.

Берендеи, не сговариваясь, направили туда своих коней, и когда взобрались на вершину бархана, стало понятно, что караван они наконец нашли, – вернее, то, что от него осталось.

Караван без боя не сдался, это было видно сразу. Некоторые телеги были сдвинуты и плотно утыканы стрелами, трупы стражи и практически голых дикарей валялись вперемешку; рослый караванщик лежал, привалившись к камню, с расколотой головой, вокруг него валялось семь дикарей с рублеными ранами.

– Недавно совсем дело было, еще даже кровь не везде застыла, – отметил Федор.

– Магоги, – первый разведчик войска Егор перевернул на спину мертвого дикаря, – даже хоронить никого не стали; ну да в пустыне уже до ночи все песком занесет.

Недовольные стервятники, каркая, отступали от конных людей, – им не нравилось, что их оторвали от пиршества, некоторые грозно шипели. Федор наотмашь ударил кованым сапогом одного стервятника, особенно не желавшего уступать дорогу, тот отлетел в сторону. Его сородичи, поняв, что лучше не спорить с людьми, сразу разлетелись.

– На глаз тут десятка два мертвых караванщиков, а в караване вряд ли меньше сотни было… – Дмитрий задумчиво осматривал окрестности.

– Двадцать четыре караванщика, – подтвердил Егор, – если, конечно, вон то туловище в сломанной кибитке при жизни обладало теми ногами, что сейчас клюют стервятники возле убитого мула. Магогов убитых явно больше, да больно много чести их считать.

– Еще один обычный день на порубежье, – буркнул под нос Федор. Дмитрий сделал вид, что не слышит ворчания пожилого ветерана.

– Остальных в полон взяли. А поскольку магоги слишком глупы даже для того, чтобы просто товарами торговать, а не то что рабами, – взяли они их с собой, чтобы съесть.

– Угу, – подтвердил Егор, – они их к идолам своих богов приведут и спросят – не запретят ли те им пленников скушать, ну и боги промолчат в знак согласия.

– Удобные боги, – невесело усмехнувшись, кивнул головой Дмитрий.

– Ага, у магогов вообще с богами отношения чудные, не то что у их соседей гогов. Гог, он к богам приходит и спрашивает: можно мне соседа ограбить, убить и съесть? – а бог-то молчит. Стало быть, нет одобрения божественного. А вот магог – он, когда спрашивает, вопрошает по-иному: нету ли запрета мне от вас, боги, скушать соседа своего, ибо не люб он мне? – Егор поднял вверх указательный палец. – И, веришь или нет, но пока магогам от богов ни в чем отказу нет.

Берендеи посмеялись.

– Это что, – отсмеявшись, сказал Дмитрий, – в Белом королевстве еще лучше бог, того даже спрашивать не надо ни о чем. Убил ты, скажем, человека – попроси прощения у него: так, мол, и так – убил, нехорошо получилось, ты уж не серчай. И тот прощает.