Обратная дорога заняла долгих полмесяца. Помешали дожди, длившиеся три дня и создавшие бурные потоки, преграждающие путь. Затем на границе с Оренбургской областью на них нарвался отряд вооруженных людей. Не разобравшись, его бойцы открыли огонь и, понеся потери, сбежали. Убитых досмотрели, забрав с них то, что могло пригодиться. А самих похоронили, оставив холмик, в который воткнули самодельный, грубо сделанный тесак. После инцидента, впереди шла дозорная пара, но больше до самой «Кирилловой» дороги, начинающейся теперь от райцентра Новосергиевки, никто не встретился.

Изменения родного города потрясли Илью с Дашей. Фактически никакого города больше не было, только развалины и огромный разлом, упирающийся одной стороной в огромное озеро, а другой в пойму Сакмары, превратившейся в огромную реку. Попасть в город с западной и южной стороны можно было только на водном транспорте. Илья с Дашей попросили отца повидаться с семьей Ильи, а уж потом ехать в восточную часть города, где он командовал своей многочисленной общиной.

Родители знали, что Илья жив после запроса из Энгельса, но встреча все равно прошла так, будто это было неожиданностью. Страх ошибки всегда присутствовал. Людей поддерживала вера в чудо и потому многие боялись знать правду, чтобы не сломаться. Потом, присоединившиеся родители и брат пошли в общину Дашиных родителей, как будто на запой. Свадьбу сыграли скромную буквально на следующий день. Детям было с чем сравнить состояние городских общин, и они заметили общее сходство во всех, народ много работал, чтобы создать вокруг себя тот мир, который они потеряли. Поднимались дома, зелени сады и парки, создавались предприятия. Очевиднее становилось всем, что прежняя прошивка сознания, подразумевающая более потребительское отношение ко всему, деструктивный индивидуализм, заменяется на коллективную, взаимовыгодную, несущую понимание, когда хорошо всем, то и хорошо каждому в отдельности. Люди старой формации, не способные измениться, отторгались обществом, вызывали отвращение, как больные проказой. Но их оставалось все меньше и меньше, а общество становилось все здоровее и здоровее.

Вероятно, этот процесс был конечен, и где-то далеко впереди человечество все равно пришло бы к тому же результату, очарованию саморазрушением, но любому человеку, живущему во все эпохи, всегда важнее собственная дорога жизни, которую он должен пройти достойно.

Позабытый богом поселок Тихий, расположенный на широте, за которой начинался полярный круг, доживал последние годы своего существования на берегу реки Пур. Построили его в советское время, в конце шестидесятых. Тогда весь край заполонили геологи в поисках нефти и газа, в которых остро нуждалась страна. Но в этом месте нашли месторождение никельсодержащей руды. Недолго думая, построили поселок о пяти двухэтажных домах, поставили причал и проложили двадцать километров узкоколейки до месторождения. Жизнь в этом продуваемом ледяными ветрами природном захолустье, забила ключом.

Баржи с рудой регулярно отправлялись вниз к речным портам, обратно возвращаясь с товаром и почтой. Связь с большой землей в летнее время не затихала, но с окончанием сезона замирала. Два раза в месяц поселок прилетал вертолет с продуктами, почтой и лекарствами. Забирал больных, кто нуждался в стационаре. На всякий случай в Тихом имелись аэросани, как скорая помощь для особо важных дел.

Спустя пять лет после появления поселка рядом с ним ненцы разбили свой оленеводческий. Им смотаться в Уренгой в любой мороз или вьюгу ничего не стоило. На них привыкли рассчитывать, а ненцы, в свою очередь, привязались к культурной жизни. Ходили в кинотеатр, устраивали праздники в рабочей столовой. Одним словом, синергия придавала Тихому полновесности жизни. За зиму у причала вырастали горы руды

Так было до конца советских времен, а потом всё резко поменялось. Добычу посчитали нерентабельной, месторождение закрыли, технику вывезли, кинотеатр и столовую разобрали. Люди при этом, живущие в своих домах, другое жилье больше не могли получить и это сыграло для некоторых определяющую роль. Несколько семей остались, надеясь, что их не бросят здесь.

Все, кто остались, заняли две двухподъездные двухэтажки. Котельную к остальным домам перекрыли, топили только эти две. Уголь для нее вначале привозили раз в год. Потом перестали. Благодаря тому, что у людей было время приспособиться к новым условиям, без тепла не остались. Рядом, в пятидесяти километрах восточнее открылось большое месторождение газа. Большинство мужчин устроились работать на нем вахтами. На заработанные деньги, да еще используя различные связи покупали уголь или мазут по бросовой цене.

Продукты же возили сами. Летом на лодках из Уренгоя, зимой, как придется. Иногда предприниматели сами решались за хорошую маржу привезти на снегоходах. По прямой от Уренгоя это было не так уж и далеко. Но это если хорошо знать дорогу и уметь ориентироваться, если вдруг завьюжило.

Ненцы ушли, как только культурная жизнь захирела. Накупили на большой земле импортных телевизоров, видеомагнитофонов, бензиновых генераторов и сами себе устраивали досуг. Иногда зимой вдруг объявлялся кто-нибудь из них, как будто узнать, не вымерли ли еще последние жители. Но нет, самые стойкие научились выживать и даже понятия не имели, что им плохо живется. Если не смотреть на темные глазницы окон пустующих домов, со свистом продуваемых ветрами, то Тихий был в некотором смысле райским местом, уединенным, пережившим эпоху девяностых без кровавых потрясений.

Если бы не дети, для которых мечталось другое будущее, можно было бы совсем не задумываться о переезде на большую землю. Но к этой проблеме в последние годы стала добавляться новая, намекая, что дни Тихого сочтены. Климат стал теплее, вечная мерзлота отогревалась за лето и не успевала замерзнуть на ту же глубину за зиму. Дома, стоящие на сваях, кренились. В стенах появлялись трещины. Дороги, по которым раньше свободно проезжали на мотоцикле, становились топкими, непролазными. Узкоколейка, раньше идеально ровная, как стрела, завиляла вверх-вниз и в стороны.

Страшнее всего пугали выбросы метана, образующие в породе круглые провалы. Возле Тихого уже имелись два таких и каждое их появление сопровождалось пугающими звуками. Суеверные оленеводы считали, что это злые духи лезут из земли, потому что люди качают нефть и газ из нее. В мае две семьи покинули поселок. Уехали наудачу, сами не зная как и где смогут устроиться. Никто не посмел упрекнуть их в глупости. Каждый оставшийся здесь считал, что это он проявляет легкомыслие, убеждая себя повременить, зная, что это не принесет никакой пользы и только отсрочит очевидное решение.

В Тихом остались двенадцать семей и два бобыля. Самые упертые, кто не смогли выдержать мыслей о перемене, одичали, превратились в «маугли» для которых тот мир непонятен, неприятен и опасен. До последнего работали вахтами, предаваясь в перерывах между ними простым и понятным развлечениям, которые можно было организовать в посёлке.

Иван Щербаков, парень двадцати восьми лет, жил с матерью Валентиной. Сестра Аленка, младше него на восемь лет и рожденная от другого отца, уехала вначале в Новый Уренгой, а оттуда в Екатеринбург, приобщаться к цивилизации. Дома появлялась один раз в год, обычно в июле. Вся такая расфуфыренная, с подарками, при деньгах. Изображала в разговоре уральский пронос, пытаясь показать, что она уже не одна из жителей Тихого. Это жутко бесило Ивана. Алена не унижала его намеренно, но давала понять, что оставшись в захолустном поселке, брат становился для людей с большой земли дикарем. В это легко можно было поверить, потому что в Тихом до сих пор не было сотовой связи, а интернетом пользовались только через спутниковые тарелки с ужасно медленной скоростью передачи данных.

— Так и помрешь ты тут, Вануйто, не попробовав роллы и суши. — Как-то поддела Алёна брата.