– Сигизмунд только что заключил с Тридевятым царством мир.

– Так тогда великая княгиня была жива, и ее права на престол куда весомей, чем у его внука. Да ему даже и нападать не нужно: объявляй своего наследника законным и жди, пока Киев ослабнет; а случится это, поверь мне, очень скоро. Как ни крути, а князья в ловушке.

– И чего? К чему ты клонишь?

– А к тому, что выход из этой ловушки – один. Объявить продолжение старой династии. И, учитывая, что остальные погибли, то кто ближайший, да и чего там говорить, практически единственный претендент?

– Не ты ли мне объяснял, что я слишком дальний родственник, чтобы какие-то права на престол иметь?

– Так все и было. Вот только обстоятельства изменились. Теперь либо ты, любо страшная смута с малопредсказуемыми последствиями. А чем ты плох как кандидат? Детей у тебя трое, сам ратник и воевода. А главное, для всех князей одинаково чужой.

Глеб открыл было рот, а потом медленно его закрыл.

– Но ведь Аленка-то еще не померла. А ну как не помрет?

– Я знаю то же, что и ты, – сам же читал свиток, что гонец принес: великая княгиня ранена, лекари говорят – смертельно. Так что смотри: можешь и убежать, конечно; но тут ведь можно столько получить, если все получится!.. Будь я на твоем месте – обязательно рискнул бы.

– Только вот ты не на моем месте, – огрызнулся князь, но было видно, что глазки его азартно заблестели; Глеб был тщеславен, и это знали все. Он заявлял о своих правах даже тогда, когда его шансы были смехотворны, а уж теперь…

– Что ты предлагаешь?

– Сейчас недовольные собираются в трех местах, так?

– Так, – кивнул Игнат, – большинство – у терема Садко, также очень большая группа – у поместья Митрофана; а еще в порту, но там всегда многолюдно.

– Сейчас они действовать не могут, вожаков нет. Им надо из своих рядов вожаков выдвинуть, это время. Надо ударить прямо сейчас; и прямо сейчас я объявляю тебя князем восстановленного Новгородского княжества. И Тридесятое царство, и Новгородскую республику объявляем неудачными пережитками прошлого.

– Нет у тебя такой власти, князей назначать.

– Есть. – Святогор достал из-за пазухи грамоту и протянул Глебу. – Читай.

«Податель сей бумаги, богатырь земли русской Святогор, речет нашими устами. Его слова – это наши слова, его деяния совершаются по нашему высочайшему соизволению. Писано при свидетелях, великая княгиня Тридевятого царства Алена Владимировна». И печать.

– Серьезная бумага, – князь вернул грамоту богатырю, – вот только сейчас такое время, что не писульки все решают, а мечи и топоры, а с этим у нас негусто.

– Ты же сказал, что пару сотен верных людей сможешь собрать. Вот и дай мне их. Мне такой поддержки хватит, я быстро раздавлю оба гнойника, а остальные разбегутся.

– А если опять не разбегутся?

– Значит, буду давить дальше. Но ты сам увидишь: как только мы одержим первые победы, многие из тех, кто пока сомневаются, поспешат встать на нашу сторону. Не может же быть, чтобы все любили республику.

– Среди купцов – большинство. А вот работный люд грустит по старым временам, когда одним царством жили.

– Ну вот видишь, тебе будет на кого опереться.

– А ты справишься? Сколько там народу возле терема Садко, Игнат?

– Точно сказать трудно, люди приходят и уходят, но примерно тысячи три. Завтра станет больше.

– Будь это спаянные ратники, я бы не рискнул, но это купцы. Как поединщики они сильны, но одиночных бойцов я не боюсь. Должен справиться, у меня кладенец и доспех из звездного металла.

– Слушай меня, богатырь: ты уже один раз оплошал, не подведи меня снова.

– Не подведу. У меня выбор небогат: победить или умереть. С позором я в Киев не вернусь.

Глеб какое-то время молчал, а потом повернулся к одному из своих сотников, что стоял на страже у дверей и все слышал:

– Собирай людей.

– Слушаюсь. – Сотник хищно усмехнулся, и добавил: – Князь.

Девочка вскочила на кровати так резко, что порядком испугала дремлющего подле своей невесты цесаревича, и тут же громко вскрикнула. Боль в спине была такая, что хотелось не просто плакать, а выть. Стоящий у дверей Илья Муромец тут же метнулся к раненой.

– О, очнулась!.. Я же говорил: нашу Аленку так просто не убьешь! – Голос у богатыря был шутливый, но глаза выдавали обеспокоенность.

Девочка честно пыталась сдержаться и не заплакать, но спина так болела, что выдержки хватило лишь на несколько мгновений. Аленка разрыдалась в голос, не в силах сдерживаться. Богатырь обнял княгиню и сердито взглянул на застывшего Софьяна:

– Что стоишь, дурень, беги за лекарем, быстро!

– Ага, ага, я мигом… – Цесаревич стремглав кинулся к двери.

– Больно, – плакала Аленка, уткнувшись в плечо богатыря, – так больно… почему так больно!..

Кольчужное плечо было холодным, но почему-то оттого, что кто-то обнимал и утешал, ей становилось чуточку легче.

– Знаю… потерпи, милая, сейчас лекарь прибежит, даст тебе что-нибудь, что боль облегчит. Он рядом, мы его далеко не отпускаем.

Платон действительно появился достаточно быстро, а с ним и бабушка.

– Слава богу, ты очнулась. – Варвара обняла внучку, оттеснив с постели богатыря. – Мы так волновались, я ночей не спала, переживала…

– Выпей вот это, – распорядился старый лекарь, протянув девочке какую-то склянку с пахучей микстурой.

Аленушка залпом выпила лекарство и скривилась:

– Гадость…

– Она самая, – легко согласился лекарь, – но боль скоро отступит. Сейчас я тебе задеру рубашку, скажи, где болит… А мужчинам – из комнаты вон, здесь осмотр будет сейчас.

– Пойдем, братишка. – Илья ласково, но решительно схватил цесаревича за плечо и силой вывел того из горницы.

– Она поправилась, верно? – поинтересовался Софьян; по лицу мальчишки было видно, что он еле скрывает радость.

– Вот лекарь сейчас осмотрит ее и скажет, – спокойно ответил Муромец, – от нас сейчас мало что зависит…

И, словно вспомнив что-то, сказал собеседнику:

– Слушай, не в службу, а в дружбу – сбегай к Колывану, обрадуй его, что Аленка жива. Не то чтобы я этого дурня простил, но на него в последнее время смотреть страшно: так терзается, что не предотвратил покушение. Не должен русский богатырь на Кощея быть похожим. Сбегай или пошли кого из слуг, если тебе по чину бегать не положено.

– Я сбегаю, – серьезно ответил цесаревич, – мне не трудно.

– Вот и молодец, – похвалил богатырь, – цари тоже могут быть людьми, я даже считаю – должны ими быть. А то я всяких повидал – бывали и такие, что сами себе спину почесать ленились, сразу слуг кликали.

Варвара вышла из горницы вместе с лекарем.

– Так плохо? – без обиняков спросила женщина.

– Погано, – кивнул Платон, – я же заранее говорил… Боли пройдут, первое время я микстуру буду давать, спать будет много, но оно и к лучшему. Во сне лучше выздоровление идет.

– Ходить-то она будет? Ей же сейчас даже не сесть на кровати.

Лекарь задумался и явно не спешил с ответом.

– Да кто же знает… спина у нее повреждена, потому все, что ниже пояса – не работает. Может, потом и сумеет двигаться понемногу, а может, и нет. То одним богам ведомо…

– Богу, а не богам, – сердито перебил лекаря подошедший Неждан. Новый глава церкви явился вместе с полоцким князем Рогволдом, в тени которого он всегда и держался.

– Пусть богу. – Старик неодобрительно посмотрел на церковника, но спорить с такими важными людьми не осмелился. – Я говорил, рана очень серьезная, без последствий не останется.

– Для только что явившихся – в чем дело? – Рогволд как всегда был всклочен и не причесан, но вид имел довольный.

– Ходить, да и вообще шевелиться она не может, – угрюмо заметила Варвара.

– Главное, что говорить может, – резонно заметил князь, – это уже немало. Надо народу объявить, что княгиня очнулась.