Благодаря своим немецким предкам, Роберт имел светлую, почти голубую радужную оболочку. До середины зимы он работал в рыбном цехе вместе с женой и сыном. Это было продуваемое всеми ветрами помещение. За рабочую смену отмерзали руки и ноги. Возиться с рыбой в рукавицах не представлялось возможным. Ладони дубели, пальцы становились неподвижными, но надо было делать план, иначе пайка сильно урезалась. Точно так же страдал и Даниэль и многие из их общины, кому досталась работа в рыбном цехе. Больше повезло Марии. Она работала внутри небольшой закрытой перегородками комнатки. У них постоянно горел огонь, и кипятилась вода для обработки емкостей для хранения рыбы.

Она грела рукавицы и украдкой выносила сыну, чтобы он мог сунуть в них ладони и хоть немного согреться. Как ни странно, никто не страдал простудой, болезнью суставов. Хорошее питание делало свое дело. Сил хватало на всё, и на работу, и на здоровье, и на отдых. Один день в неделю являлся обязательным выходным. Не вызывали даже в случае аврала, чтобы человек мог отдохнуть по-настоящему и почувствовать о себе заботу.

Для более качественного досуга в городе имелась библиотека. В ней хранился весь ассортимент уцелевших печатных изданий, начиная с рекламных листовок и заканчивая настоящими книгами в хорошем переплете. Библиотека никогда не пустовала. Людям нравилось читать о прошлой жизни. Было в этом томительное ностальгическое очарование, как по утерянному счастью.

Мартенсы набрали вес и больше не напоминали призраков. Оказалось, что подросшая за время похода дочь превратилась в настоящую красавицу. У Эмилии быстро появились поклонники, обивающие пороги квартиры по вечерам. Дочь училась в школе, но ее воздыхатели уже работали и имели возможность надоедать только в вечернее время. Однажды Даниэль сцепился с одним из них, но не справился. И с того дня у него появилась навязчивая мысль заняться боксом. Никто в Архангельске спортивные клубы не открывал, это было бы глупо в нынешней ситуации, но Даниэль проявил настойчивость и нашел тренера. Уговорил его уделить ему пару часов в вечернее время и потренировать. Расплачивался частью своей пайки и тем, что удавалось умыкнуть с рабочего места. Еда стоила дорого, особенно у тех, кто не работал с ней.

В зимнее время всякая активность потенциальных врагов сошла на нет. Ни одной пугающей новости не пришло с внешних границ общины. В город обозами шли рыбаки из соседних и даже дальних поселений, но никто не жаловался, что на них напали. Хотелось верить, что враждебные намерения людей не выдержали конкуренции со здравомыслием, заключающимся во взаимовыгодной торговле, обмене и прочем.

Лада, проводившая с новыми членами общины повторное собеседование спустя три месяца, так и не определилась, куда ей выгоднее пристроить Роберта с семьей. Первоначальный план рекрутировать их в военные показался преждевременным. В рабочих руках община нуждалась сильнее.

— Наверное, пойдете с сыном в рыбаки. — Предположила она. — Или в крестьяне. Весна поможет нам определить конъюнктуру.

Роберт знал, что на земле работы больше. Требовалось высаживать не только сельскохозяйственные культуры, но и размножать леса. Высохшие после катастрофы деревья катастрофически быстро заканчивались. Десятитысячная община остро нуждалась в топливе и строительном материале. Надо было смотреть в будущее и планировать так, чтобы потомки могли воспользоваться плодами их усилий. Роберт не чувствовал тягу к такому труду. Рыболовство казалось ему более опасным занятием, но и более интересным. Он часто общался с рыбаками, отдыхающими в городе, и уже представлял себе этот труд в деталях.

Во время тектонической части катастрофы вода ушла из Двинской и Онежской губы. Остатки разошлись по разломам, да по низинам. Там же и сохранилась рыба, тюлени и прочая водоплавающая живность. Потом со стороны Белого моря пришел жуткий холод. Водная фауна в разломах пережила его относительно благополучно. Птицы успели улететь чуть южнее, пока могли терпеть пекло. Где-то на границе двух фронтов им удалось чудом сохраниться. Спустя два года, когда к побережью стали тянуться оголодавшие люди, сбегающие от жуткой жизни, вода начала возвращаться в свои привычные границы.

Происходило это всегда неожиданно, как будто прорывалась плотина изо льда. Наверняка, так и было, потому что каждая новая волна подъема воды приносила ледяную кашу. Так как людей в то время было немного, то и гибли они от подобных природных эксцессов нечасто. От берега далеко не уходили, при первой опасности всегда могли быстро вернуться на сушу и переждать опасный период. Постепенно у жителей побережья появились знания относительно рыболовства и природных явлений. Они могли по внешним признакам определить рыбные места, движения косяков селедки или начинающийся подъем воды. Постоянное хорошее питание, отсутствие давления со стороны банд, способствовали процветанию поселений. Они могли полностью отдаваться труду, не заботясь о защите своих общин.

Рыбаки уходили в море, хоть это и было громко сказано, потому что Двинская губа уже не являлась сплошным водоемом, как прежде, редко дольше, чем на трое суток. Выбирали для ночлега какой-нибудь знакомый островок и прочесывали пространство вокруг него. Если набирали улов, возвращались домой, если не везло, уходили на другой. Пойманная рыба в летний период не могла сохраняться в лодках, поэтому даже небольшие уловы пересыпали льдом, добытый из огромных льдин, и везли в город. Зимой, чтобы не скучать и не наниматься на другие работы, рыбаки, живущие собственными общинами, охотились со льда на навагу. Ставили передвижные палатки и жили много дней в ней, вылавливая рыбу из просверленных лунок. У рыбаков появилась собственная честь, будто они потомственные рыбаки, которым западло заниматься другой работой. Это было неплохо, мастерство требовалось совершенствовать, а не метаться с заработка на заработок.

У архангелогородцев такой свободы выбора не было. Костяк не трогали, но остальных могли приказным порядком забрать работать в консервном цехе или на более трудоемких работах, таких, как выкапывание временных морозильных складов в снегу. Пожалуй, эта работа являлась самой тяжелой. Приходилось махать лопатой и кайлом, чтобы расколоть промерзшие слои наста.

Друг Роберта, Алексей Алексеевич, по прозвищу Физрук, за свои хорошие физические данные, после откорма, попал именно на такую работу. Как-то они встретились на выходном. Физрук показал свои отполированные мозоли, ставшие каменными. Ладони его не разжимались, словно он продолжал держать в них черенок лопаты.

— Иногда мне кажется, что бродить и голодать было намного легче, чем каждый день надрываться на такой работе. — Признался он. — Был в нашем бродяжничестве цыганский кураж. Если бы не жена и дети, сбежал бы к чертовой матери. Задолбался, как дятел, стучать с утра до вечера.

— А в рыбаки хочешь? — Поинтересовался Роберт. — Я слышал, туда отбирают людей только с голубыми глазами, а то кареглазые слепнут от снега. А мы с тобой истинные арийцы.

— Конечно, хочу, но кому это интересно, кроме меня? — Спросил Физрук. — Даже Ленка моя не особо загорится желанием переезжать. Ей и здесь хорошо. Она уже освоилась, детей в школу отправила, подруг нашла, коммуникации выстроила с нужными людьми.

— Она у тебя кто, серый кардинал? — Удивился Роберт.

Он раньше и не знал, что жена Алексея настолько умела в таких вопросах.

— Ты почти угадал. Она про себя говорит, что занимает промежуточное положение между серым кардиналом и серой мышью. Первое помогает ей создавать и реализовывать планы, а второе, всегда оставаться в тени. — Физрук добродушно рассмеялся. — С мышью она перегнула, скорее, серая норка.

— Тогда ей точно среди рыбаков не разгуляться. — Решил Роберт.

— А тебя что, решили туда перевести?

— Да, Лада сказала, что на границе сейчас тихо, есть вероятность, что вместо военной службы отправят рыбачить или на поля. Но я на поля не хочу, вообще не моя тема. Буду проситься в рыбаки. Скажу, что рыбаками надо брать светлоглазых, а крестьянами темноглазых. Зимой у них точно работы на свежем воздухе немного, пусть берегут глаза в таких же складах, как у тебя.