Хейнц вздохнул и некоторое время приглаживал волосы.

— Все лебенсмейстеры лечат мигрень, и лишь ты один ее вызываешь, — проворчал он, — Не будет никаких специалистов. Напротив, я уже долго пытаюсь сохранить твою голову.

Хороший человек Хейнц. Сколько лет меня терпит. Другой бы давно сдался.

— Что за бумажка в этот раз? Очередной донос? Надеюсь, этот будет хоть немного оригинален.

Хейнц взял со своего письменного стола исписанный лист бумаги. Я полагал невежливым читать это деликатное послание без приглашения, но машинально отметил, что почерк у него очень неряшливый и неумелый, едва ли не детский.

— О, в этот раз ты будешь доволен. Исключительная бумажка. Итак, — Хейнц приблизил лист к глазам, но очков надевать не стал, у него всегда было острое зрение, — «Сообщаю, что гражданин Вервандер, именующий себя профессором и врачом, использует у себя на дому магильерские приемы, причем с целью оказания медицинской помощи, и берет за свои магильерские услуги деньги…»

Я ощутил некоторое разочарование.

— Никакой фантазии. Снова одно и то же, как по кальке.

Но Хейнц не выпустил листа, лишь махнул мне рукой, слушай, мол.

— «Кроме того, он допускает крайне опасные речи наедине со своим приспешником и таким же вредителем, доктором Борлиндером. Сообща, во время ужина, они ругают Веймарскую республику и ее канцлера, позволяя себе откровенно враждебные высказывания и антинародную клевету, при этом часто вспоминают кайзера Вильгельма и старый режим. Сам Вервандер приказал своей прислужнице, с которой, вероятно, состоит в незаконной любовной связи, фрау Зельде, сжечь переписку Гинденбурга с Людендорфом, что и было ею…»

Я позеленел. Рядом не было привычного зеркала из смотрового кабинета, но я вдруг явственно почувствовал, что зеленею. Дыхание заклокотало в груди. Хейнц бросил на меня заинтересованный взгляд и усмехнулся.

— Нравится? Так и думал. Слушай дальше. Итак… «Отказывается отпускать меня, рабочего человека, на публичные лекции и в цирк, а кроме того, ущемляет материально. Регулярно произносит контрреволюционные речи и, вероятно, является реваншистом и реакционистом…»

Не думал, что умею приходить в такую ярость. Стыдно сказать, едва не сломал стул. Даже перед глазами потемнело.

— Имя! — рявкнул я так, что тревожным звоном отозвались книжные полки, — Эта сволочь подпись оставила?

— Так точно. Господин Пферде Пфефферер фон Шатцимейер. Да погоди ты, дай давление тебе снижу, а то сейчас взорвешься…

После того, как Хейнц положил мне руку на лоб, стало легче. Злость не отпустила, но задыхаться я, по крайней мере, перестал. Нервы, нервы у тебя никуда не годятся, старик. Двадцать лет назад умудрялся сидеть, не меняясь в лице, под ураганным артобстрелом, когда французские снаряды перемешивали землю кругом, как тесто. А потом несли раненных, и не в госпиталь, потому что не было никакого госпиталя, а прямо в траншее, где кто-то сообразил постелить кусок грубой дерюги. И на этой дерюге ты восемнадцать часов подряд пытался вдохнуть жизнь в изуродованные, окровавленные, обожженные и разорванные в клочья человеческие тела. А сейчас…

— Ну и что это за Пферде Пфефферер фон Шатцимейер? — спросил Хейнц своим обычным голосом, убедившись, что меня не хватит удар, — Любопытный, должно быть, человек.

— Никакой он не человек, — устало пробормотал я, чувствуя себя обессиленным и обескровленным, — Это мой пёс по кличке Шатци.

Хейнц некоторое время молчал. Осмысливал.

— Так, — сказал он неуверенно, — Похоже, пора тебе кое-что объяснить, мой дорогой друг и коллега.

— Давно пора, — неохотно сказал я, — Не хотел раньше времени результат разглашать. Опыт уникальный, первый в мире. Нашел я на улице ничейного пса. Овчарка. Кличка Шатци. Умнейший пес, только голодный и вшивый, как мы в девятнадцатом. Я его для опыта подобрал. Пересадил ему гипофиз покойника. Ну и полетело.

— Но бумага эта написана человеком.

— Псом. Точнее, бывшим псом. А сейчас, надо думать, человеком. Или чем-то вроде того…

— Ты пересадил гипофиз человека псу — и тот стал человеком? Ну, знаешь ли… В конце концов, я врач, и в подобную чепуху верить не собираюсь. Такую историю только газетчикам можно скормить!

— Дай закончить. Разумеется, никаким человеком он так запросто не стал. Потребовалось еще полгода кропотливого труда, чтобы почти полностью перестроить его нервную, скелетную и мышечную систему. Да у меня месяц ушел только на то, чтоб перекроить его вестибулярный аппарат и научить держаться вертикально! Если бы только гипофиз!..

— Но это невероятное научное достижение! Прорыв! Ты станешь первым в мире лебенсмейстером, создавшим человека из собаки!

— Знал бы я, чем это закончится, усыпил бы несчастное животное, — зло сказал я, уворачиваясь от объятий Хейнца, — Сколько он у меня крови выпил!.. Имя взял, и не человеческое, а словно в насмешку. Пферде Пфефферер фон Шатцимейер! Он издевался надо мной! Дальше начался кошмар. Гонялся за кошками. Разгромил кабинет. Пытался приставать к фрау Зельде. Ябедничал соседям, прожег своими сигаретами скатерть… Удивительно неприятный тип. В его обществе я сам будто проделываю обратный путь от человека к собаке, а проще говоря, зверею день ото дня. Потом кокаин, женщины, переписка Гинденбурга с этим, как его…

— То-то мне показалось, что в последнее время ты сам не свой, — заметил Хейнц, старый мудрый друг Хейнц, — Не переживай, ходу я этой бумажке не дам, самолично смою в клозет. Но подумал, что тебе будет полезно знать, с кем живешь под одной крышей.

— Доктор Борлиндер даже грозился застрелить этого Шатцимейера, да я не дал. Теперь вижу — зря! Да, зря. Но ничего. Эта писулька стала последней каплей. Теперь уж решено.

Я решился в секунду. Да, иного пути нет. Привычно, не сходя с места, распланировал действия. Сперва позвонить Борлиндеру, пусть срочно готовит операционную. Да, на всю ночь. Камфорное масло, кислород. Телефон отключить к чертям. И звонок на двери тоже…

— Значит, этот Шатцимайер с самого начала знал, что ты практикующий лебенсмейстер?

— Как ему не знать? Если он сам, фактически, и есть плод моих лебенсмейстерских экспериментов? Знал, конечно. Клял меня, как мог. Псом старого кайзерского режима обзывал. При том, что недавно сам хвостом вилял! Культура отвратительная, животная. Вечно грязь, склоки, ругань… Веришь ли, я за эти полгода еще на двадцать постарел. Но теперь-то я с ним разберусь… Пферде! Пфефферер! Плохо ему человеком быть? Ничего, обратится вновь собакой!

Я бы тут же выскочил из кабинета, если бы Хейнц осторожно, но властно не взял меня под руку.

— Постой, — сказал он, — Постой, старик. Так значит, ты решил распорядиться его судьбой собственнолично?

— Давно пора было заняться этим! Но теперь я решил. Умоляю, не задерживай.

— Один вопрос. Ты чувствуешь, что у тебя есть на это право?

Вопрос удивил меня. Но не в характере Хейнца было задавать бессмысленные вопросы.

— Ну разумеется! Я же создал этого Шатцимайера в некотором смысле. Точнее, единственно я и создал!

— Ты экспериментировал над собакой, старик. А теперь он человек. И выходит так, что ты считаешь себя вправе низвести человека до собаки? Распорядиться жизнью мыслящего существа? Ты, тот самый, кто утверждал, будто магильерам нельзя мнить себя выше людей, сам же первым и нарушаешь эту заповедь? Смотри, еще десять минут назад ты ожесточенно спорил со мной про элиту и вседозволенность. А теперь уже сам воздвигся на место высшего, решив распорядиться судьбой того, кто оказался от тебя зависим в силу обстоятельств?

Я запнулся, не сразу сообразив, что имеет в виду Хейнц.

— Это подлец, провокатор и вор!

— И еще доносчик, не забывай. Но это ничего не меняет. Он человек. Какой есть. Какой получился.

— Он собака!

— Уже нет, ты сам это признал. А я могу лишь засвидетельствовать. Ты сделал из Шатци человека и теперь, если все то, что ты говорил, верно, у тебя нет морального права что либо с ним делать. Извини, Фридрих, но ты сам высказался достаточно ясно. Опасно, когда магильер начинает считать себя основой общества, его единственным мерилом и хозяином, это приведет к магильерократии, как ты выразился. Ну так чем же ты лучше, чем мы?