— Благодарю, — сказал я с тщательно выдержанным прохладным достоинством, — Предпочитаю Берлин. Германский воздух достаточно полезен для моего здоровья, а вот французский климат не по мне. Насколько помню, там отчаянно большое содержание свинца в атмосфере.

— Ну конечно, лучше играть в оскорбленную добродетель. Мучиться собственной бесполезностью и лечить богатых сифилитиков, — язвительно хмыкнул Хейнц — А по ночам на кухне проводить опыты.

— Не говори глупостей, у меня есть операционная, к тому же…

— Скоро ты можешь сменить ее на уютное помещение в подвале, быть может, даже нашего здания. Но не думаю, что тебе позволят оперировать. Ты не хуже меня знаешь, что всякие магильерские фокусы в республике объявлены вне закона. И сам же наживаешь себе врагов. Зачем?

Я пожал плечами и сделал вид, что смотрю в окно. За стеклом мела метель, выбравшаяся на улицы только с темнотой, мела нетерпеливо и зло, настигая одиноких прохожих.

— Вы ведь все равно меня не расстреляете, верно, Хейнц? Ну отправите куда-нибудь с глаз долой, в ту же Францию. Но не расстреляете. У вас же тут собрался чертов орден тайных магильеров! Или в наше время и ворон ворону глаз выклюет?

Хейнц нахмурился.

— Между прочим, — отчетливо сказал он, — С некоторыми пришлось так и поступить. Слишком упрямы или слишком негибки, пережитки дрянной эпохи. Опора кайзера, синие мундиры, клятвы… Словом, те еще опилки в головах. Некоторых пришлось… Ты понимаешь.

— Не понимаю.

Опять я грублю там, где этого можно было бы избежать. Издергался за последнее время, хоть в санаторий ложись. Но Хейнц не разозлился, остался терпелив и спокоен.

— Мы не можем сейчас позволить себе слабости, Фридрих. После революции нас всех втоптали в грязь, и так глубоко, что лучше бы поменьше шевелиться.

— Как бактерии, — вставил я, — Которые пытаются не привлекать к себе внимания иммунной системы до тех пор, пока не захватят весь организм.

— Мы не собираемся ничего захватывать. Мы — старая магильерская гвардия, а не какие-нибудь революционеры-бомбисты. У нас в груди — горячее, бьющееся сердце.

— Извини, но я думал тебе известно, что анатомически сердце магильера ровно никак не отличается от сердца обыкновенного человека.

— Когда я был лебенсмейстером, то тоже так считал.

— А сейчас ты кто?

— Сам уже не знаю, — признался Хейнц, тоже делая вид, что его необычайно интересует вьюга за окном, — Сейчас, наверно, даже язву желудка не зарубцую. Отвык. Но вот на счет сердца… У нас, магильеров, эта мышца отчего-то ноет до сих пор.

— Тоска по старым временам, — определил я кратко, — Вот и весь диагноз. А если быть откровенным, отчаянное желание вознестись выше прочих, сделаться особенным и привилегированными. Вот и весь секрет вашей сердечной болезни.

— Так у тебя, значит, не магильерское сердце? Ничего не томит? Не ноет?

— Нет, видимо мне досталось вполне человеческое.

— Наши сердца зовут нас вперед, — произнес Хейнц. Прозвучало немного выспренно, но здесь, в роскошном кабинете, отчего-то вполне естественно.

— Пусть так. Значит, собираетесь выиграть выборы?

— Не сразу, но выиграем, — заверил Хейнц, — У нас надежная база и лучшие люди. Магильеры вернутся в Германию, Фридрих, вернутся не как пощаженные псы, которых милосердно пускают обратно в дом, а на правах ее достойных слуг.

— Слуги, вернувшись в дом умершего хозяина, обычно сами становятся хозяевами.

Хейнц пригладил волосы, жест, выдающий не нервное напряжение, а легкую досаду. Он никогда не злился и не нервничал, для него все стало ясно еще много лет назад, когда он носил другую фамилию, а вместо отлично отделанного кабинета ему служила затопленная жидкой грязью землянка.

Я даже позавидовал этой его воображению. Он видел будущее Германии и свое собственное удивительно ясно и четко. Мне же оно представлялось месивом из костей на рентгеновском снимке. Такое бывает, когда пуля раздробит сустав или осколок снаряда вонзится в грудную клетку.

— Мы не претендуем на тайную власть, — заявил Хейнц, — Наша маскировка — мера вынужденная и временная. Мы скинем ее, как только убедимся, что все идет как надо.

— Одним словом, как только получите власть.

Но сбить уверенность с Хейнца таким выпадом нечего было и думать. Конечно, он наперед знал все мои приемы, да и разговор этот звучал не в первый раз.

— Да. И магильеры вернутся. Мы проследим, чтоб с магильеров были сняты все подозрения и обвинения. Ты сможешь честно именоваться лебенсмейстером, и никто даже не подумает косо взглянуть на тебя. Смоем краску кайзеровской своры и угнетателей простого народа.

— Этим ли кончится, Хейнц? — устало спросил я, — У меня ведь тоже много приятелей среди бывших сослуживцев. Иногда они позволяют себе сказать кое-что в личной беседе. Слово там, слово там… Я собираю эти слова по отдельности, как шрапнельные пули. Наверняка вы пойдете дальше. Сперва очистите наши имена от подозрений, потом объявите магильеров равными с прочими людьми. А вот потом что? Не станут ли магильеры благодаря вашим усилиям высшими среди равных? Новой опорой общества и его элитой? Разве не на эту роль вы метите?

— Прекрати дурачиться, — мягко сказал на это Хейнц, — Ты можешь с закрытыми глазами сжечь злокачественную опухоль в человеческом мозгу, даже не прикасаясь к нему. И я когда-то мог, пока не забыл магильерскую науку. Но этого не сможет ни один обычный врач. Опора общества? Отчего бы и нет. Благодаря нам, общество может вступить в золотой век сразу после самоубийственной войны. Ты представляешь, что будет, если нам позволено будет выйти из тени и применять наши силы не только на фронте? Наука, промышленность, искусство… Мы, магильеры, освобожденные от цепей, занявшие свое истинное место, сможем принести Германии невиданное процветание!

— Ну да, допустим. Фойрмейстеры станут раздувать домны на заводах, а вассермейстеры возьмут на себе ирригацию…

— Ты язвишь, но в целом не далек от истины.

— Что, и для тоттмейстеров работу найдете в этом новом лучшем мире?.. Где? Следить за тем, чтобы покойники на кладбище строем шагали в свои могилы?

— Ты снова валяешь дурака, — со вздохом констатировал Хейнц.

— Я смеюсь, — сказал я серьезно и сухо, совсем не шутливым тоном, — Потому что вы не замечаете очевидного. Я бы сказал, что вы все слепы, если бы не имел возможности заметить, что у всех у вас глазные роговицы в прекрасном состоянии. Вы не видите очевидного. Что в обществе, где быть магильером будет значить принадлежать к элите, скоро станет опасно быть не магильером, а обычным человеком.

Хейнц наклонил голову, как обычно поступал на сложных полостных операциях. Еще со времен обучения я помнил за ним эту привычку. Удивительно, в нем за эти годы изменилось многое, но только не эта смешная привычка.

— Что ты хочешь сказать?

— Только то, что ваш новый прекрасный мир мгновенно прекратится в магильерократию, где всем, не имеющим дара, будет уготована роль обслуживающего персонала, — четко и раздельно сказал я, — А может даже, и низшего сорта.

— Фридрих, это лишь твоя собственная болезненная фантазия. Мы не собираемся строить из себя небожителей и новый, улучшенный сорт, человеческой расы.

— Вы слишком озлоблены после войны. Да-да, и ты тоже. Вы презираете людей. Считаете, что они предали вас, опозорили, вышвырнули. Что они неизмеримо слабее и хуже вас. Ну так ответь на свой вопрос сам. Что их ждет, когда у власти окажутся магильеры?..

— Твои прогнозы удивительно мрачны.

— Я лечу сифилитиков, Хейнц, — я позволил себе улыбнуться, — Так что знаю, чем заканчиваются самые лучшие помыслы. А теперь закончим. Знаю, тебе не терпится втянуть меня в этот разговор, но он мне окончательно надоел еще много лет назад. И твои позиции за это время лучше не стали. Оставим, как есть. Если я стал слишком болтлив или откровенен, не высылайте меня ни в Париж, ни в Ниццу. Просто пошлите ко мне специалиста. Хорошего специалиста. У вас ведь есть такие? Любой опытный лебенсмейстер сможет закупорить хорошим тромбом мои легочные артерии, чтоб вызвать инсульт. Это несложно, и выглядеть будет естественно. Но я останусь в Берлине.