Стало быть, здесь крыло дворца, где живет королева-мать, а значит, и наследник должен быть недалече. На самом деле Василиса никакая не королева-мать, она лишь мать наследника, но ее тут все равно так зовут. Подслушать слуг было несложно, как и найти покои. Теперь пойдем и посмотрим на ребенка, только посмотрим… Ратибор повернул за угол, и тут же отшатнулся. Возле двери в опочивальню наследника стоял караул с собаками. Собаки! Об этом он не подумал; даже если звери его и не видят, то уж учуять-то смогут. Из-за угла раздался рык, собаки сделали стойку на угрозу, и стражники тут же обнажили оружие. Зазвенел колокольчик, и снизу затопали десятки сапог. А стража тут серьезно относится к своим обязанностям… надо было что-то делать. Идея пришла в голову быстро: он стрелой метнулся назад, помня, что проходил мимо спящего кота. Ратибор схватил непонимающее животное, не привыкшее к такому обращению, и бросил в сторону собак, желая отвлечь. Кот проскользил по чистому полу и оказался прямо напротив ощетинившихся псов. Несчастный зверь мяукнул, зашипел и кинулся прочь. Сзади уже подбегало подкрепление: четверо стражников с мечами наперевес во главе с шляхтичем.

– Пиес зобачил кота? – смеясь, спросил шляхтич.

– Ние. Псы вышколоны. Кота не зауважае. Тутаж шпиег, – серьезно ответил стражник, и шляхтич тут же выхватил меч:

– Так шукай его!

Это Ратибору уже совсем не понравилось, он не стал дожидаться, пока на него спустят собак, и кинулся прочь. Пробежав по башне, он спустился вниз, открыв массивную дверь, затворил ее за собой. Ну и запашок тут, надо сказать… хотя это и к лучшему, здесь его собаки не учуют. А охрана-то у короля дельная, так запросто не подобраться. Отравить собак? Других пришлют, да еще и насторожатся. А впрочем, не больно-то и хотелось. Вот так и скажет Марье и Святогору: ничего не вышло, собачки объявились. Вы мне против собачек дали средство? Нет? Вот и вините себя сами. Будете кого отправлять, учтите этот момент. Я? Нет, сильное недомогание в животе ощущаю. Пища и вода Белого королевства не по мне, как и климат, вы уж извините, ага. Вот и хорошо, вот и ладненько, вот все и устроилось само-собой.

Ратибор собрался уже было выйти и отправиться восвояси, как услышал снизу стон. Здесь стража была без собак, так что удалось пройти легко. Похоже, он попал в королевскую темницу. Лазутчик шел, разглядывая развешанные по стенам орудия пыток. Пожалуй, ему тут не место, неуютно как-то здесь… Снова он развернулся, собираясь уйти, и опять его остановили стоны, в этот раз он услышал какие-то слова на русском. Возможно, он просто ошибся, языки похожи, многие слова похожи, но совесть не позволяла ему просто так уйти. Да чем он рискует, его все равно никто не видит? И все же знакомиться лично со всеми этими орудиями пыток не хотелось.

Дверь отворилась, и из камеры вышел палач в заляпанном кровью фартуке.

– Я до ветру. Ты ждать, – на ломаном русском сообщил он кому-то в камере и, прикрыв дверь, удалился. Сомнений не было, в камере содержат сородича. Возможно, это просто кто-то из Галицко-Волынского княжества, кто не смирился с властью Марфы, но была немаленькая вероятность, что там попавшийся лазутчик. А это уже собрат по ремеслу, негоже его бросать. Ратибор отворил дверь и заглянул внутрь: покачиваясь, на дыбе висел обнаженный по пояс мужчина в обрывках одежды. Все тело было в ранах, мужик тихо постанывал, не поднимая головы. Ратибор присмотрелся, нет, незнакомый человек.

– Слышь, друг, ты кто? – позвал он тихо из угла.

Мужик поднял глаза и уставился прямо на него:

– А ты кто?

– Ты меня видишь?.. – Ратибор ужаснулся: мысль о том, что шапка-невидимка перестала работать в такое время и в таком месте, потрясла его до глубины души.

– Надо сказать, неотчетливо, но вижу. А что, не должен? Я бы подумал, что ты наваждение, но у богатырей не бывает наваждений.

Богатырь? Здесь? Шапка-невидимка работала по немного другому принципу, чем отводящие глаза чары, так что богатыри не должны были его видеть, но это только в теории. Взгляд богатыря куда острее, чем у обычного человека; даже Марья, готовя покушение на князя Владимира, не полагалась только на шапку-невидимку: убийца должен был находиться в тени, чтобы Колыван его не успел разглядеть, и из тени нанести свой удар быстро и смертоносно. Трудней всего было вернуть потом шапку-невидимку, но Марья кого-то подкупила среди слуг и заполучила диковину обратно.

– Ты кто? – спросил богатырь. – Меня Ставр зовут, может, слышал?

– Лазутчик я, – врать сейчас смысла было мало, – и о тебе я слышал.

Ратибор слышал о Ставре, даже видел его как-то на приеме у Василисы, еще в Тривосьмом царстве, давным-давно, в мирные времена. Но сейчас в этом измученном человеке он никак не смог бы признать того гордого и холеного боярина.

– Времени мало, разбей цепи, будь другом. Не могу больше терпеть, я не выдержу. Даже у богатыря есть предел, а меня пытают с тех самых пор, как я к ним в плен попал. Освободи меня.

Ратибор принялся искать, чем бы разбить цепи, но все, что лежало вокруг, было либо острое, либо раскалено на огне.

– Ты как к ним в плен-то попал? – чтобы не молчать, спросил Ратибор, осматривая ящики в поисках молота или зубила.

– Мы с Микулой думали их остановить. Вдвоем, – богатырь грустно усмехнулся, – но это же непобедимый Микула Селянинович, а я так, на подхвате. И вдруг, прямо посреди боя, Микулу покидают его богатырские силы. Он даже бревна поднять не может, я растерялся. Его и убили в момент, а меня скрутили. Остальное и сам видишь.

– Да вот же… – Ратибор вдруг увидел, что на самом видном месте висит ключ, и выругался на себя за недогадливость.

Ставр освободился от цепей и принялся потирать затекшие руки.

– Как ты убежишь? Тут же полно охраны. У меня шапка-невидимка, я выскользну, но она на двоих не работает.

– А кто сказал, что я собираюсь убегать? – Ставр криво усмехнулся. – Хоть погибну, как русский богатырь, сражаясь.

Из коридора послышались шаги, тюремщик возвращался.

– Ийду-спешу, мой дружочьек; знаю, ты вже соскучився по мине, – медовым голоском весело пропел палач. Богатырь достал из горна раскаленный железный прут и хищно улыбнулся:

– Очень соскучился… А ты беги и не возвращайся; скажи, что я хоть погиб, как русский богатырь: достойно, сражаясь с врагом. Живым я им больше не дамся, ну уж нет!

Как только дверь открылась, в камеру зашел мурлыкающий что-то себе под нос палач, в руках он держал острый ножик. Раскаленный прут врезался ему прямо в лицо; выронив нож, пыточных дел мастер завизжал, а богатырь приложил шипящий прут к шее своего мучителя.

– Беги, говорю! – рявкнул он на Ратибора. Окрик был совсем не лишним: крики палача пробудили охрану, которая уже топала сапогами совсем рядом. Ратибор юркнул в какой-то альков, мимо пробежали пятеро охранников, из камеры донеслись крики и звон стали. Через какое-то время из камеры вышел окровавленный Ставр, в обеих руках он сжимал по мечу, глаза его горели каким-то безумным азартом, он смеялся во весь голос, опьяненный боем. Ратибор на его месте предпочел бы тихо сбежать, но это не его пытали уже чуть ли не полгода, к тому же он не был богатырем. А во дворце меж тем уже гремела тревога, звонил колокол и стража бежала к тюрьме со всех ног. Надо убираться отсюда куда подальше; если этот безумец решил героически умереть, то он на такое не подписывался.

– Держись, Сигизмунд, я уже иду! – угрожающе пообещал освободившийся пленник и кинулся к выходу.

Ратибор с удивлением заметил, что сжимает в руках острый нож, тот самый, который нес палач. Зачем он его поднял и как, этого он не помнил. А до спальни наследника совсем недалеко, тем более стража сейчас и так всполошилась. И что? Он же не собирался убивать ребенка, верно?

Так было, но до того, как он увидел пыточную и встретил пленного богатыря. Это словно вернуло его на землю, отрезвило. Не то чтобы он жил первый день на свете и не догадывался, что такое бывает, и все же… Одно дело знать, другое – самому увидеть, прочувствовать. И Ратибор вдруг явно осознал, что этот очаровательный малыш с прекрасными васильковыми глазами уже через какие-то двадцать – тридцать лет будет отправлять людей сотнями в этот чудесный подвал. И что и палач, и король Сигизмунд тоже когда-то были такими вот очаровательными детишками, радуясь приходу мамы и улыбаясь солнцу.