Выжал трусы, накинул на себя тряпье и отправился контролировать поваров. Они могли съесть больше остальных, пользуясь служебным положением. Бывший депутат государственной Думы, рыжий, в пигментных пятнах от загара и обветривания и с красной лысиной, снимал пробу. Роберт не помнил его имени. Депутат, заметив приближение начальства, немного смутился и не знал, что делать, допить бульон или слить назад в котел.

— Приятного. — Пожелал Роберт повару.

— Спасибо. Не желаешь? — Повар протянул наполовину наполненный бульоном половник.

— Желаю. — Роберт взял его в руку, отхлебнул осторожно, а остатки вылил назад. — Соли бы, а в целом наваристо. Пшеницы не осталось для гущины?

Глаза депутата забегали. Стало ясно, что зерно осталось, но это были личные сбережения повара, честно отщипнутые от общих.

— Я понял. Неси сколько есть. Поедим сегодня нормально, а то люди уже падают от усталости.

— Угу. Вы посторожите, а я мигом. — Повар почувствовал, что начальник настроен серьезно.

— Конечно. А может у тебя и соль завалялась?

— Нет, соли нет.

Рыжий убежал. Роберт накрыл старый мятый котел крышкой, чтобы меньше испарялось и подкинул немного дров. Чем дальше не север, тем чаще находились несгоревшие деревья и вещи в развалинах и это косвенно подтверждало, что на побережье северных морей последствия пекла не были такими чудовищными.

Депутат вернулся с носком, наполненным зерном.

— Всё высыпать? — спросил он.

— А сколько в нем по весу?

— Грамм семьсот. — Предположил повар.

— Сыпь. На нашу ораву каждому придется по пять зерен.

Рыжий высыпал и размещал.

— Знаешь, если меня спросят ел ли я собачатину, скажу, что я собаку съел на этом деле. — Пошутил Роберт.

— Ха-ха смешно. — согласился бывший депутат.

— Прости, я забыл, как тебя зовут?

— Анатолий. — Напомнил повар. — Иванович.

— Когда будет готово, Анатолий Иваныч, а то у меня желудок начинает узлами скручиваться? — Спросил Роберт.

— Двадцать минут, чтобы зерно разварилось.

— Дети будут спрашивать откуда мясо, скажи, что это старые запасы сушеных крыс, которые мы в Вологде на патроны выменяли. Не вздумай рассказывать про собаку. — Требовательно попросил Роберт.

— Конечно, не скажу, что я рыжий что ли? — Хмыкнул Анатолий.

— Действительно. — Роберт усмехнулся.

Оставил его и пошел к жене, выбравшейся на берег. Она пыталась надеть на себя спортивные брюки, но ее качало от слабости, так что она чуть не упала.

— Последние силы потратила на плавание. — Упрекнул он жену. — Сознание бы потеряла в озере и утонула, пока я там повара контролировал.

— Ты не представляешь, как я легко себя чувствую в воде. Она меня держит, а земля к себе тянет.

— Это от слабости. Держись. — Роберт подставил плечо.

Мария надела брюки и накинула драную майку.

— Когда ужин.

— Минут пятнадцать осталось. Повар наш пшеницу нашел, завалялась у него в носке.

— По-хорошему, за это надо изгонять из общины или расстреливать. У своих же ворует.

— Он сам принес, я только попросил. Надо давать людям шанс проявить себя с лучшей стороны. Когда мы доберемся до более плодородных мест, я уверен, что наша община, закаленная в лишениях, станет примером для тех, кто не пережил тех же трудностей. Несчастья спаяли нас, проверили на прочность. Вспомни кем мы были, когда покинули «Кремль» и кем стали? Вышли горделивыми эгоистами, обиженными на всех, с непомерно раздутым самомнением, а жизнь нас жестко поставила на место, научила выживать, нормально относиться ко всем, и в итоге превратила в нормальное общество. Я даже вижу в этом проявление вселенской любви к нам. Мы могли бы стать такими и без катастрофы, но не захотели.

— М-да, помню, как я увидела первого человека, который прожил четыре года на пустошах. Какое чувство брезгливости он у меня вызвал. Оборванец, грязнуля, деградировавший до состояния скота. А теперь я выгляжу намного хуже него и встреться он мне сейчас, я бы попросила у него прощение за то своё отношение. Мне стало ясно через какие трудности он прошел, намного более невыносимые, чем достались нам, и все равно смог не обозлиться на нашу пеструю самодовольную толпу моральных выродков.

— Так уж прям выродков. Раз мы выжили, то не такие уж выродки. И скажи, сколько бед и страданий мы принесли людям? Согласись, немного. Если не считать тот неудачный штурм, то больше-то и не было реального случая завладеть чужим имуществом. Мы же отличники, но возгордившиеся, и не перестали ими быть после избавления от гордыни.

Анатолий ударил половником по крышке, приглашая на ужин. Звон разнесся на всю округу. Община, как по команде, соскочила и направилась к месту раздачи еды. Роберт взял Марию за руку, не хотел, чтобы ее в толпе оттеснили. Ему, как главе, уступили место, но он провел только жену, а сам встал в конце очереди. Даниэль и Эмилия стояли в начале очереди, так как дети по правилам общины ели первыми.

— Один половник на тарелку. — Громко доложил Анатолий. — Просьба не спешить и не спотыкаться, суп горячий.

Дети не были бы детьми, если бы не спотыкались и не спешили. Девочка лет десяти получила свою пайку, но идя и глядя не под ноги, а только в тарелку, споткнулась и упала. Она поднялась на ноги, посмотрела на разлитый ужин испуганно-удивленным взглядом, ее губёшки затряслись, она упала на колени и принялась собирать с земли микроскопические кусочки мяса и зерна пшеницы.

Роберт не выдержал зрелища и пробрался сквозь толпу. Наверное, ее родители не видели, что это их ребенок остался без ужина и потому бездействовали. Он взял ее пустую тарелку.

— Жди меня здесь, я сейчас принесу тебе ужин. — Пообещал он и направился к Анатолию. — Извините, пропустите, не себе беру, ребенок разлил.

— А за чей счёт? — спросили из толпы.

— За мой конечно. — Роберт добрался до котла. — Анатолий, плесни половник. Девочка пролила.

Тот налил молча. Роберт протиснулся назад и отдал ужин ребенку.

— Спасибо. — Поблагодарила девочка.

— В следующий раз смотри не в тарелку, а под ноги. — Попросил Роберт. — Один раз упадешь, пожалеют, а во второй раз решат, что ты их объедаешь.

— Угу. — Пообещала девочка, уже не слушая, что ей говорят.

Активно наяривала ложкой, только стук стоял. Стук вообще стоял повсеместно. Так вкусно не ели очень давно. Мария получила свою пайку и подошла к мужу.

— Я видела, как ты помог ребенку. — Произнесла она. — Давай есть вместе, вдруг тебе не хватит.

— Хватит, я так вижу. — Отмахнулся Роберт.

Он не хотел показать нетерпения, вел себя как авторитетный вожак стаи.

— Давай, ешь. Когда получишь свою долю, поделишься со мной. Мы муж с женой, у нас должна быть одна тарелка на двоих. — Настаивала Мария.

— Да? Забавно, мои родители очень долго ели из одной тарелки. Только к старости избавились от этой привычки. Я, честно говоря, не понимал в чем прикол, есть из одной посуды. — Роберт достал ложку и зачерпнул.

Блюдо получилось достойным. Пшеница добавила пустому бульону густоты и придала своеобразный вкус.

— А повар-то ничего, понимает в вопросе. — Заметила жена.

— Тут надо постараться, чтобы испортить свежее мясо. — Ответил Роберт.

— А почему свежее? — Спросила Эмилия, бесшумно подошедшая со спины. — Повар сказал, что это сушеные крысы.

Роберт чуть не поперхнулся. Посмотрел на Марию умоляющим взглядом, чтобы она нашла выход из положения.

— Да это он потому назвал его свежим, что оно не вареное, не соленое, а просто подсушенное. Имел в виду, что до приготовления мясо не было переработано. — Соврала Мария.

— Ясно. Но согласитесь, что исчезновение Черного и приготовление супа с мясом странно совпали. — Эмилия вздохнула. — Вкусный был суп.

— Да, нет, ты что, какой Черный. — Отмахнулся отец. — Чувствуешь, крысятиной отдает?

— Нет, не чувствую. Я у Ольги Владимировны спросила, какой мазью она лечила Черного, а она ничего о нем не слышала. — Эмилия посмотрела на отца с явным пониманием, что ее обманули.