Картина была столь неожиданна и непривычна, что Клаус даже не сразу почувствовал отчаяние. Он замер, оглушенный, возле калитки, и все смотрел на изувеченные остатки дома, не в силах осознать случившееся. Так может замереть пехотинец на полушаге, почувствовав удар пули в грудь. Он видит рваную дыру в своей форме, чувствует, как мертвеют собственные пальцы, как под ногами делается влажно от пролитой крови… Но отчаяние с опозданием добирается до него. Первое что он ощущает, это величайшее изумление. От того, что все-таки случилась та невозможная вещь, в которую он в глубине души никогда не верил. Изумление столь велико, что просто не оставляет места чему-то кроме.

Клаус замер, разглядывая руины, в которые превратился его дом. Беспомощные, жалкие, они ничем не напоминали то, что прежде находилось на их месте. Груды битого камня, разбросанные далеко вокруг чудовищным разрывом. Кусок перекрытия, топорщившийся откуда-то из глубин каменной раны, как обломок кости. Дверная створка, сломанная пополам, лежащая в канаве позади того, что осталось от дома. Глаза Клауса скользили от обломка к обломку, пытаясь вычленить когда-то до боли знакомые силуэты. Россыпь кирпичей на месте колодца. Рваные клочья винограда, который когда-то поднимался по стене. Осколки стекла. Половицы. Перила от лестницы, выглядящие почти целыми.

Дома больше не было. Неведомая сила смяла его и разорвала чудовищными когтями, с легкостью справившись с камнем и деревом. Сила глупая, злая, бессмысленная, ведь никому не мешал этот дом, простоявший тут уже десять лет, ладный, крепкий и красивый. Но сила, пронесшаяся здесь, умела лишь уничтожать. Она, в отличие от штейнмейстера Его Величества, не могла противиться своему предназначению. Она просто выполнила свою работу.

Клаус опустился на остатки кладки, положил руку на изувеченный камень. Ему показалось, что он чувствует чужую боль. Боль большого, сильного, но смертельно раненного тела. Клаус погладил камень, словно это могло приглушить боль.

— Ничего, старичок, — сказал Клаус камню, — Мы с тобой старые вояки, не в таких переделках бывали, верно? Вернешься и ты в строй, дай мне только время. Руки у меня на месте, голова как будто тоже… Выстроим тебя заново, будешь краше, чем прежде.

Клаус раскрыл ладонь и сделал несколько коротких движений пальцами. Пальцы были большими и сильными, под стать телу, но умели двигаться удивительно ловко, едва заметно. Надо только проникнуть сквозь каменную толщу, увидеть теплое зерно, прикоснуться к нему и…

Несколько каменных блоков беззвучно оторвались от земли и воспарили, невесомо покачиваясь, точно сработанные из папье-маше. Клаус некоторое время смотрел на них рассеянно. Потом щелкнул пальцами. Камни попадали с сердитым брюзжанием, только земля во все стороны полетела.

— Но в этот раз мы будем работать иначе, — сказал Клаус вслух, — По старинке. Больше никаких магильерских фокусов, старичок. Теперь все по-честному. По-настоящему, понимаешь?

Он взял в руки большой расколотый камень. Мертвая тяжесть заставила его напрячь мышцы. Осколок в ноге раскалился, стал нестерпимо жечь. Но Клаус заставил себя оттащить этот жалкий обломок на самый угол своего участка. Потом вернулся за следующим. Перенес и его. Взялся за третий. Он не собирался даром терять времени. Про штейнмейстеров по трактирам болтают всякие россказни, но в одном они соответствуют истине. Штейнмейстеры — очень упорные ребята.

Он работал с рассвета, и к полудню уже выбился из сил. Тело отказывалось подчиняться, кости скрипели, как балки, на которые возложили излишнюю тяжесть, мышцы трепетали, охваченные жидким огнем. Когда-то сильное и выносливое, его тело двигалось медленно и неохотно. Ужасно мучила одышка. Под ребрами тяжело билось сердце. По лицу тек липкий пот.

Клаус растаскивал остовы своего дома, сортируя камни и выделяя те из них, что еще можно будет использовать. Таких было мало. Многие превратились в крошево. Разбирая завалы, кашляя от висящей в воздухе пыли, Клаус то и дело находил что-то знакомое, занозой впивающееся в грудь. Осколок настенной лампы. Треснувшая столешница из его кабинета. Сплющенный заварочный чайник. Оконный переплет. Каминные щипцы. Держать эти находки в руках было тяжело. Клаус заставлял себя сосредоточиться на основной работе.

Его опасения сбылись, даже массивный основательный фундамент, который он когда-то старательно заложил, необратимо пострадал, треснул и пошел волнами. Если он хочет восстановить дом, ему придется начать с нуля. Это означало не просто тяжелую работу, ждущую его впереди, это означало неисчислимую прорву работы. Одиночка в силах выстроить деревянный сруб или избу, но не большой каменный дом. Разве что… Клаус усмехнулся, сортируя изувеченные булыжники. Разве что этот человек имел дело с камнем так долго, что и сам почти что сделался камнем.

Возле развалин дома за этот день успели побывать люди со всей деревни. Всякий раз, видя знакомое лицо, Клаус кивал, здоровался, но работы не прекращал. Работы впереди было так много, что необходимость хоть на минуту прервать ее, вызывала у него едва ли не ужас. Тяжело дыша, напрягая тело до звона сухожилий, он тащил один камень за другим с упорством старика Сизифа.

Поначалу его появление произвело немалый шум. Многие торопились поздравить его с прибытием домой, спросить, как ему служилось, что в столице слышно из новостей, и верно ли то, что теперь командовать всем будут французы? Но поддерживать разговор с человеком, который ни на секунду не отрывается от работы, тяжело. Поэтому от него довольно быстро отстали. Некоторые даже не стали близко подходить. Штейнмейстер, ворочающий тяжеленные камни собственными руками, когда мог бы выпростать пальцы и сделать камни легкими и послушными, как игрушечные цепеллины — нормально ли это? Кое-где уже шушукались, пока еще стыдливо, отводя глаза…

Да, четыре года назад парень ушел на войну. Всей деревней провожали, целый праздник закатили… Помните? Золотые галуны на прекрасном сукне, и герб Ордена Штейнмейстеров сверкал на солнце. Вся деревня гордилась Клаусом. Тем, какой он сильный, отважный и красивый. Конечно, хороший штейнмейстер и в деревне без работы не останется, но раз уж кайзер собирается на войну… А теперь, пожалуйста, посмотрите на него. Форма ветхая, рвань какая-то, а не форма. Штейнмейстерского знака вовсе нету, только на том месте, где он был, рваная дырка на рукаве. Нет ни блестящего пикельхельма, ни скрипящей портупеи. И делает он то, что ни одному здравомыслящему магильеру и в голову не придет. Копается руками в земле, вытягивает камни и носит их! Не иначе, контузило его где-то во Фландрии…

После полудня пришел Феликс. Постоял у ограды, жуя губами, поглядел на работу Клауса, тихонько вздохнул.

— Странное ты дело затеял, — пробормотал он, — Что это за выдумки? Ну сколько ты этих камней перетаскаешь, пока спину не сломаешь? Дюжины три? А что потом? Помрешь, как лошадь, под открытым небом?

— Может, и так, — ответил ему Клаус, не отрываясь от работы, хрипло, — Я же сказал, что буду работать. А это настоящая работа. Честная.

— А штейнмейстерская работа что, нечестная?

— Нечестная, Феликс. Кровавая это работа, злая. Как и любая магильерская.

— Вот уже выдумал! Нет, ну среди господ магильеров всякие водятся. Те же смертоеды, чтоб им повылазило, тоттмейстеры которые. С мертвецами водиться — это любому противно. Но прочие-то? Люфтмейстеры ветры направляют, вассермейстеры воду крутят, ваш брат, штейнмейстер, камнем управляет. Что ж тут нечестного, объясни! Ордены ваши магильерские еще сотни лет назад милостиво учреждены были императором и выполняли его высочайшую волю. На войне ли, еще где…

Феликс все бормотал и бормотал себе под нос, сердито поджимая губы. В его глазах Клаус, несомненно, выглядел последним олухом, который по какой-то прихоти валяет сущего дурака. Вместо того, чтоб заняться настоящей работой.

— Можешь думать, что хочешь, а я свое слово уже сказал. Я больше не штейнмейстер, понял? Не желаю быть заодно с этим отродьем. И со всеми господами магильерами. К черту их, вот что! Я теперь сам по себе, никому не слуга и не начальник. И не надо мне Орденов с высочайшим… Небось, не пропаду.