Дежурства быстро превратились в пытку. Усидеть несколько часов подряд в тесной комнатушке с земляными стенами было крайне тяжело. Невозможно было распрямиться или размять затекшие члены, невозможно было даже толком выпрямиться во весь рост. От постоянной влажности и холода мучительнейшим образом ныли кости. Менно чувствовал себя заключенным, заживо гниющим в подземной темнице. Часы сна были коротки и лишь увеличивали муку. Менно добирался до сбитой из грубых досок лежанки, покрытой прелым вонючим тряпьем, и лишался чувств. Сон не освежал, как когда-то, лишь погружал на время в трясину, где света не было вовсе, даже электрического. Просыпался Менно еще более разбитым, чем ложился. Все тело ныло, точно по нему катали острые многотонные камни, отчаянно слезились глаза, болели ставшие за месяц ненадежными и старческими колени.

Менно высиживал по две, три, иногда даже четыре смены подряд. Один наедине с темнотой, ее покорный и единственный слушатель. Подземная темнота лишь непосвященному кажется неважным и молчаливым собеседником. Менно, чей слух истончился со временем, знал, что темнота не умеет молчать. Она всегда говорит, надо лишь обучить собственное чутье ловить определенные волны.

Он чувствовал, как работают буры, планомерно выгрызая извилистые ходы в каменных недрах. Как позвякивают рельсы вагонеток и лязгают лебедки. Как дрожит воздух в вентиляционных шахтах. Как идут в разных направлениях люди. Как копошатся, звеня консервными банками, грызуны. Под землей было множество звуков, здешний мир был вовсе не так безмолвен, как считают наверху. Главное — уметь слушать.

Лейтенант Цильберг следил за тем, чтоб Менно не засиживался на одном месте, то и дело отправляя его слушать «на ногах». Это выматывало еще сильнее. Тело быстро забывало о том, как мучительно сидеть в земляной каморке без движения, уже через несколько часов оно жаловалось на смертельную усталость. Вслед за бурильщиками приходилось тащиться на самые нижние уровни, где вода постоянно стояла по колено, как бы ни работали захлебывающиеся старые насосы. Там всегда было очень душно, воздух был тяжелый, вонючий, от него Менно тупел, делаясь равнодушным и безразличным, как старая домашняя скотина. И работать «на ногах» приходилось куда более напряженно. Там, где туннель в любой миг мог соприкоснуться с английским, где за каждым камнем могла ждать контрмина, слушать требовалось напряженно, улавливая малейшую вибрацию почвы. Несколько раз Менно лишался чувств, беззвучно падая лицом в хлюпающую жижу. Его приводили в чувство и тащили дальше. Каждой сапёрной команде были установлены нормы дневного прохода, несоблюдение которых лишало добавочного пищевого рациона.

Иногда его ставили в обслугу бура, но едва ли для того, чтоб дать ему немного отдохнуть. «Сименс» второго отделения был старой, капризной и требовательной машиной, которой то и дело требовалась помощь. Менно чистил ротор, выгребая заклинившую его щебенку, бегал по туннелям с ведрами, чтоб заправить вечно текущую охлаждающую систему, сбиваясь с ног, передавал команды бурильщиков обслуге генератора. Даже находиться рядом с буром во время его работы было нелегким испытанием. От постоянной вибрации, длящейся часами, быстро приходила головная боль, у тех же, кто находился возле бура более суток, из ушей начинала идти кровь.

Иногда в такие моменты Менно даже скучал по своему закутку на посту прослушки. Он все еще боялся темноты, но уже привык доверять ее голосу. Он понял, что темнота, хоть и страшна, но по-настоящему не опасна, как может быть опасен тот же бур, способный размолоть замешкавшегося человека в кашу.

Приятелей Менно так и не завел. Он был бы не прочь их завести, но люди, которые его окружали, отчего-то казались недосягаемы, так, словно их разделяла преграда из сверхпрочной породы, неподвластной даже самому мощному электрическому буру, и, в то же время, прозрачная. Менно во взводе ценили, а его слуху со временем стали доверять больше, чем геофону, но ни уважения, ни признания он не заслужил. Сапёры смотрели на него пренебрежительно, как на сложный и капризный прибор, к тому же и непонятный в своем устройстве. Над ним подшучивали и откровенно смеялись, а он лишь беспомощно улыбался, даже не помышляя защищаться.

Унтер-офицер Шранк был прав — этот человек совершенно не годился для войны и, даже пристроенный на передовую в единственно-полезном качестве, все равно выделялся чужеродным куском, как может выделяться кварцит, оказавшийся в меловой породе.

Но лейтенант Цильберг был иного мнения.

— Служба сделает из вас настоящего солдата, господин штейнмейстер, — удовлетворенно говорил он, наблюдая за тем, как Менно, перепачканный с ног до головы, едва живой, бредет к штабу для очередного доклада, — Эта ваша трусость, несомненно, поддается лечению, как и всякая болезнь. Я думаю, мне удастся ее вылечить.

От постоянной влажности у Менно на ногах не переводился грибок, кожа между пальцами потрескалась и мучительно болела, пропитывая кровью и гноем расползающиеся ботинки. От того, что он постоянно мерз и ютился на тесном посту прослушки, спина у него болела, как у глубокого старика, так, что и выпрямиться во весь рост он почти не мог. От скудного освещения сдало зрение, а отсутствие свежего воздуха привело к астме. Но главная его болезнь не проходила. И это наполняло лейтенанта новой решимостью.

— Трусость есть болезнь духа, — заметил он как-то раз, выслушав сбивчивый и как всегда неумелый доклад, — Германия никогда не будет надежно защищена от своих врагов, пока мы не научимся лечить эту болезнь. Каждый мужчина должен быть способен убить врага своей Отчизны. Вы, вероятно, считаете себя выше прочих, господин штейнмейстер? Не хотите мараться как мы, обычные люди? Я докажу вам, что магильерская кровь не делает вас особенным. А если нет — так пусть нас похоронят в одной могиле!

В июле, когда вместе с воздухом в промерзлые земляные ходы стала проникать летняя духота, взводу улыбнулась удача. Был взят живым английский сапёр, которого контузило близким взрывом. Три дня лейтенант Цильберг допрашивал его и добился своего. Однако отдавать пленника «наверх» он не собирался.

— Крысы не берут в плен, — кратко сказал он, и приказал, — Соберите расстрельную команду!

Никто из унтеров не собирался возражать. Пленных в подземной войне не бывает. Пойманному живым врагу мстили, жестоко и без пощады. За обрушенные траншеи и задохнувшихся товарищей, за постоянное, сводящее с ума, напряжение, за страх. Мстили, при этом не рассчитывая на вражеское сострадание. «Крысы» лейтенанта Цильберга знали, что их самих ждет то же самое, если случится живыми попасть к англичанам.

То, что осталось от английского сапёра, привязали к опорам крепи на верхнем уровне. Окровавленный, в клочьях униформы, он походил на грязную, свисающую на веревках, мешковину. Нельзя было даже определить, в сознании ли он. Менно, конечно, попал в расстрельную команду. Лейтенант лично перед расстрелом раздал патроны, половина из которых по традиции была холостыми. Каждый сапёр брал их вслепую из лейтенантской каски.

— Целься!

Менно едва удерживал винтовку в руках. Она больно била в ключицу, норовя раздробить ее, оттягивала руки, лишала равновесия. Вдобавок ужасно, до рези, слезились глаза, забывшие яркий свет.

— Огонь!

Менно попытался потянуть за спусковой крючок, хоть и знал, что ничего не выйдет. Есть под землей минералы, которые кажутся мягкими, но на самом деле обладают невероятной прочностью, легко выдерживая удары кирки. Его собственный страх был таким же.

Винтовка Менно оказалась единственной молчащей, когда прочие спустили курки, отчего шеренга окуталась облаком грязно-серого порохового дыма. Когда дым неохотно рассеялся, стало видно, что английский сапёр по-прежнему висит, находясь в полубреду. Его не коснулась ни одна пуля. Все винтовки расстрельной команды оказались заряжены холостыми. Кроме винтовки Менно. Он был уверен, что его винтовка заряжена боевым патроном наверняка. Но именно она и смолчала.