Леманн: Будь уверен. Они мерзавцы, но не дураки, эти французы!

Я: Представляю себе, мертвые армии маршируют, маневрируют, строятся в порядки… Мертвые генералы читают прочувствованные речи, пока мертвые денщики драят им сапоги, мертвые музыканты играют торжественный марш, мертвые лошади беззаботно щиплют травку, мертвым героям в петлицы вдевают мертвые цветы…

Леманн: Всё смеёшься, Герман…

Я: Нет, мой дорогой, я-то как раз совершенно серьёзен. Это была бы идиллическая картинка в некотором роде. Если мертвецы могут выигрывать войны, может, отныне не придется воевать нам, живым? Вот только…

Леманн: Что?

Я: Без нас, дорогой мой, не обойдется. Живые или мертвые, мы с тобой снова будем морозить задницы в высотных ветрах.

Леманн: В штабах болтают, война закончится через полгода…

Я: Закончится эта война – начнется новая. А следом еще одна. Мы проклятое племя, мы будем воевать, пока не издохнем. А даже если издохнем, будь уверен, найдется кто-то, кто придумает как снова поднять мертвецов в воздух!..

Леманн (хмурясь): Чтоб тебя черти взяли, Герман! С такими-то мыслями!

Я: Если через пять лет разразится война, кто бы ее ни вел и против кого, на каких картах ни чертили бы треклятые стрелки, в одном ты можешь быть уверен – мы с тобой непременно окажемся там. Мы – магильеры. Мы преданно служим кайзеру опорой трона, служим вот уже триста лет. И мы надежная опора, не так ли? Возможно, в этом и проблема. Если бы стулья под немощными самодовольными стариками изредка шатались, они бы не лезли с таким пылом в новые войны!

Леманн (хмыкнув): Шатать опоры, рушить троны… Что-то такое болтают социалисты. Ты никак тоже стал социалистом, Герман?

Я: Здесь, на фронте, я стал циничным лжецом и убийцей. Но, Бога ради, неужели я так низко пал, чтоб считаться социалистом? Штука в том, что порядок, которому мы служим, безнадежно устарел, превратившись в смертоносный балласт, который мы упрямо тянем за собой, с которым мы разгуливаем по краю бездонной пропасти.

Леманн: Так ты против магильерских Орденов?

Я (кратко, жуя обжигающую картофелину) Ага.

Леманн: Хочешь, чтоб было как в России? После переворота магильеры там что бродячие собаки…

Я: Проблема заключена в нас. В нашем проклятом магильерском даре. Мы слишком долго использовали свой дар во благо людям, не понимая очевидного. Укрощали ураганы, наводнения, оползни и засухи. Рассеивали опасные ветра, запечатывали вулканы… Мы сделались идеальным орудием. Совсем позабыв о том, что в природе человека делать из любого орудия оружие.

Леманн (настороженно): Значит, ты предлагаешь…

Я: Перестать быть магильерами. Только и всего.

Леманн: Лишить людей магильерской защиты и покровительства?

Я: Верно. Заставить их взять на себя ответственность за свою судьбу. Лишить его самого опасного оружия! И посмотреть, смогут ли они жить с этим. Если не смогут, как знать, может, они и людьми-то именоваться не вправе…

Леманн: Мы не просто опора кайзера, мы кость всего германского народа…

Я: Значит, эту кость нужно сломать, как ломают неправильно сросшиеся конечности! Искаженная от нагрузки, она приносит больше вреда, чем пользы. Если германский народ силен, как знать, может, он отрастит себе новую, а если нет…

Леманн (брезгливо): Философия сапожника.

Не стану дальше записывать. Насколько дерзко и вдохновенно это звучало там, под низким зимним небом, настолько неуклюже и по-детски выглядит на бумаге. Патетика и самоуверенность. Революционер воздушных масс…

[Приписка — прыгающим торопливым почерком — прим. редактора]

Интересно, что будет, если эту тетрадь прочитает военный суд? После этого, пожалуй, я еще позавидую Хаасу. Отправят до конца дней в офицерский нужник — вентилировать воздух.

Да и плевать. Тошно от всего этого невыносимо.

29 января 1919

Пришли новые машины, пять бипланов. Три «Альбатроса» второй модели, один — третьей, один — «Фоккер Д-7». Расположились на учебном полевом аэродроме и осваиваемся.

Кормят сносно, даже табак появился. Сытость потрясающе действует на мироощущение — мысли пропадают вовсе. Кажется, я знаю, как решить все социальные разногласия в стране разом. Надо лишь засыпать людей едой и накормить до отвала. Всякая высшая мыслительная деятельность пропадет подчистую, начнется эпоха безмятежных философов и благодушных романтиков.

Оберст Тилль решительно поддержал эту мысль и выразил надежду занять пост «фельдмаршала по жратве», каковой обязательно будет учрежден в рамках моей идеи. Осталось лишь решить, где взять провиант в необходимом количестве… Но этот вопрос решили оставить на потом. Ожидая оформления документов на самолеты в хорошо натопленном штабном блиндаже, распределили между пилотами будущие министерские портфели. Мне выпало быть министром супов и похлебок, ну а Леманн отхватил теплое место министра тушеных колбас. Я всегда был уверен, что его ждет блестящее будущее.

Смеемся неестественно громко, словно пытаясь компенсировать непривычную тишину, царящую здесь, вдали от линии фронта.

30 января 1919

Техника оказалась с гнильцой. Самолеты не единожды чиненные, то там, то здесь находим залатанные пулевые пробоины. Даже двигатель часто покрыт металлическими оспинами. «Да это же покойники! — возмущается кто-то из пилотов, разглядывая фюзеляж, — Их уже один раз расстреляли!». «Ничего, — невозмутимо отвечает оберст Тилль. В прошлом месяце ему выбило глаз осколком мины, теперь его лицо разделено напополам траурной полосой повязки, — Если Германию защищают нынче мертвые люди, отчего ее не защищать мертвым самолетам?..»

Посмеялись, потом стало не до смеха. «Альбатросы» оснащены изношенными пулеметами, к тому же, не отрегулированными должным образом. У «Фоккера» капризничает радиатор — надо разбирать.

30 января 1919 (продолжение)

Пора признаться своему дневнику в том, в чем я не могу признаться себе самому.

Я стал бояться неба.

Да, вот так. Я, бесстрашный люфтмейстер, ас-истребитель, гроза Западного фронта, стал бояться неба до дрожи в коленках. Когда-то я рвался вверх подобно молодой птице, сильной и дерзкой. Небо укачивало меня в своей гигантской колыбели, наполняло меня дыханием тысячи ветров. Оно грело меня светом солнца и щекотало звездными пылинками. Для меня, люфтмейстера, небо было вторым домом. Я скользил по нему, не слыша рокота мотора, не чувствуя огромных лопастей крыльев за спиной. Я был исконным жителем неба, его неотделимой частью.

Я любил его.

А теперь я боюсь неба. Оно кажется мне распахнутой раной. Я слишком хорошо помню, как зудит наполненный смертоносным железом воздух над головой. Ветер напоминает мне про баллоны с ядовитым газом. А с высоты я вижу зигзаги траншей, похожие на скверно зажившие потемневшие шрамы.

Я никогда больше не смогу любить его. Мое небо опорочили, предали и изуродовали. Оно, мое небо, теперь во все времена будет пахнуть порохом — миллионами тонн сожженного пороха.

Когда я отрываю «Альбатрос» от земли, мне хочется закрыть глаза.

Люфтмейстер, который боялся неба…

Дрянь какая.

06 марта 1919

Смех и грех — чувствительно отморозил пальцы на правой ноге. Раздобыл гусиного жира, только тем и спасаюсь.

09 марта 1919

Нас отправляют обратно. Пока нас не было, на фронте, говорят, крупные подвижки. У французов много свежих частей, а еще до черта лишних снарядов, которыми они засаживают наши позиции как крестьянин картошкой свой огород. Тилль не очень словоохотлив, часами сидит за картами и не общается даже с опытными пилотами. Дурной знак, это я знаю еще по семнадцатому году.