Шум моторов стих, новых ударов не было, и Дирк выбрался из-под перекрытия. Два «Брегета», освободившиеся от своего груза, быстро набирали высоту. «Железная трава, - подумал Дирк, озираясь, чтоб оценить потери взвода, - Словно железной травой все поросло».

Потерь было немного. Дирк увидел фигуру в серых доспехах, неподвижно лежащую на дне траншеи. Кажется, это был тот бедолага из пулеметной обслуги, который не успел вовремя укрыться с остальными. Возможно, будь на нем шлем, Госпожа и не призвала бы его к себе – французские стрелы не имели достаточной силы, чтобы уверенно пробивать металл. Но шлема на нем не было. Из темени торчал хвост стрелы, которая вошла почти под прямым углом, пронзив голову до самого подбородка.

- Не будут больше заходить, - с сожалением сказал Карл-Йохан, незаметно выбравшийся из своей норы, - Три машины потеряли, на второй заход не пойдут.

Дирк и сам это понимал. Французы не дураки. У них много аэропланов и много опытных пилотов, но чем упорно атаковать неподатливую цель, лучше отступить и восстановить силы. Время их никуда не гонит. Они могут обложить немецкие части и терпеливо терзать их одиночными ударами.

- Разрешите пальнуть вслед, господин унтер? – обычно бесстрастный Тиммерман выжидающе держал руку на своей верной «Ирме».

- Нет, - сказал Дирк, - Не разрешаю. Он отошел метров на восемьсот, так просто его не достанешь. А патроны надо беречь. Сомневаюсь, что оберст фон Мердер восполнит наш боезапас.

Он смотрел на улетающие аэропланы, жалея, что в роте нет ни одного зенитного орудия. С каким удовольствием он разорвал бы этих летунов вместе с их машинами! За спиной раздалось чье-то бормотание, Дирк обернулся и увидел Хааса. Было непонятно, вышел ли люфтмейстер из своего оцепенелого состояния или нет – лицо все еще было бледно и усеяно каплями пота, но в глазах как будто появилось подобие выражения. Очень нехорошего выражения. Вроде отдаленного сверкания молний в ясный солнечный день. Прежде чем Дирк успел спросить его о самочувствии, Хаас выбросил вперед правую руку, после чего резко и коротко выдохнул. Как маленький ребенок тянется к порхающим вдалеке птицам, пытаясь взять их пальцами, так и люфтмейстер потянулся к удаляющимся аэропланам.

- Допился… - сказал кто-то за его спиной.

Но Дирк уже понял, что происходит. Он схватил свой «цейс», припал к окулярам и увидел.

Сперва оба уцелевших аэроплана замыкающей тройки летели на одинаковой высоте, выдерживая небольшую дистанцию между собой. Пилоты были опытны, а только что сошедшие с заводского конвейера машины – послушны. Потом тот «Брегет», что шел слева, едва заметно качнулся в сторону. Ничего особенного, может просто поймал встречный порыв ветра. Потом он задрожал, словно преодолевая сильнейшее сопротивление невидимой силы. Это было тем удивительнее, что его напарник летел так же легко, как и прежде. А потом левый «Брегет» просто перестал существовать. Через бинокль Дирку сперва показалось, что изящный аэроплан в одно мгновенье превратился в огромный рой мух, который хлынул во все стороны разом. Но это было не так.

«Брегет» попросту разделился на составляющие. Крылья, стойки, обшивка, шасси, приборная панель, двигатель и даже отдельные заклепки – все это превратилось в каскад мелких деталей, связанных между собой лишь силой инерции, сталкивающихся в воздухе и разлетающихся в разные стороны. Кажется, из всего аэроплана не осталось части крупнее кулака. Разве что пилоты. Они продолжали двигаться вперед, и Дирк отчетливо видел их сидящие силуэты в летных куртках. Они продолжали полет, но уже без аэроплана, в рое его недавних деталей. И двигались еще несколько секунд, пока не стали падать в облаке мелкого сора и деревянных плоскостей. Дирк отвел от глаз бинокль.

- Все, - сказал Хаас. Выглядел он совершенно измученным, запавшие глаза смотрели мутно, как сквозь туман.

Люфтмейстер дрожащей рукой снял с ремня флягу и запрокинул ее, на тощей шее быстро задергался крупный кадык.

- Ловко, - признал Дирк, - Как этот трюк работает?

- Сложно объяснить… - буркнул люфтмейстер неохотно, - Разнонаправленные колебания воздуха… Вам не понять.

Оставшиеся бомбардировщики без помех убрались восвояси. Карл-Йохан предложил оставить у пулеметов дежурных и не снимать зенитных прицелов, но Дирк лишь отмахнулся. Он знал французов и был уверен, что те, хорошо обжегшись и потеряв четыре машины из шести, станут осторожны. И, конечно, нескоро попытаются повторить этот дерзкий прием.

Его предположение подтвердилось. В течение нескольких следующих дней французские аэропланы появлялись еще несколько раз, но к опасному месту больше не подходили, предпочитая кружить на большой высоте или обходить стороной. Дирк беспокоился только, чтоб среди незваных гостей не оказалось аэроплана с артиллерийским корректировщиком. Это был самый неприятный тип воздушного противника, который, хоть и был сам безвреден, причинял больше проблем, чем эскадрилья тяжелых бомбардировщиков. На всякий случай он распорядился восстановить все поврежденные убежища и подготовить ряд новых, на большей глубине и с несколькими перекрытиями. «Висельники» ворчали, но работа была выполнена в срок.

Скоро им это пригодилось.

Спустя еще два дня над французскими позициями появился темный предмет, похожий на толстую венскую сосиску – аэростат артиллерийской разведки. Он выглядел совершенно безобидно, но Дирку этот нескладный обтекаемый силуэт казался более зловещим, чем ощетинившаяся орудиями батарея. Он знал, сколько неприятностей может причинить этот летающий бочонок. И он не ошибся.

Стрельба французских орудий, прежде редкая, разрозненная и совершаемая, казалось, больше по необходимости, обрела силу и превратилась в настоящую угрозу. Теперь по три-четыре раза в день на позиции фон Мердера обрушивался самый настоящий град, терзавший их до получаса к ряду. Артобстрелы не были серьезной опасностью для укрепленного района двести четырнадцатого полка. Стараниями имперских штейнмейстеров он мог противостоять в течение долгого времени даже сверхтяжелым осадным орудиям. «Веселым Висельникам» пришлось тяжелее, французские снаряды становились у них все более частыми гостями.

Самая отвратительная пытка – пытка неизвестностью. Кажется, это было подмечено еще до Мировой войны, но Дирк был уверен, что только тут это выражение обрело настоящий смысл, вобрав в себя достижения современной артиллерийской науки. Ничто не изматывает душу сильнее, чем тяжелый гул приближающихся снарядов. На этот звук, как на веретено, наматывались нервы, и натягивались до такой степени, что вибрировали, как готовые порваться гитарные струны.

Как всякий фронтовик, Дирк на слух разбирал голоса пушек, далекие и слаженные. Вот заговорил хор, немного вразнобой, но между выстрелами не успеть и моргнуть глазом. Легкие хлопки среднего калибра и тяжелое уханье гаубиц. Спустя несколько секунд можно разобрать уже другой звук – протяжный, с присвистом, гул снарядов, которые висят где-то над твоей головой и уже собираются рухнуть, всколыхнув землю на протяжении от южного до северного полюса. Внутри тусклых металлических цилиндров лежит зерно испепеляющего огня, готовое распуститься, высвободив всю свою силу, в тот момент, когда тупой нос вспорет землю.

Грохот, от которого, кажется, глаза могут стукнуться друг о друга, упругий удар по барабанным перепонкам, такой сильный, что ввинчивается в мозг, клубящаяся над землей пыль и запоздалое, колотящееся в груди понимание – в этот раз пронесло. Большая лотерея, в которой мертвые участвуют наравне с живыми.

Второму взводу везло – их позиции ни разу не накрыло прямым попаданием. Лишь несколько раз снаряды взрывались недалеко от периметра, вызывая осыпи и обвалы, с которыми аварийные команды успевали быстро справиться. Взводу Йонера, несмотря на все его фортификации, пришлось хуже – тяжелый снаряд, проломив два или три перекрытия, разорвался в блиндаже, превратив командира одного из отделений и еще трех мертвецов в подобие гуляша, среди которого не найти ничего крупнее пальца.