Пока ефрейтор рассказывал, Лемм издавал отрывистые звуки и хлюпал носом. Вряд ли он понимал смысл сказанного – Тоттлебен по своей обычной привычке излагал события сухим казарменным языком, который оставлял от истории только прилегающие друг к другу факты – но он каким-то образом ощущал, что речь идет о нем, и пытался этими звуками выразить свою обиду, боль и разочарование. Глядя на этого беспокойно гукающего великана, Дирк ощутил себя еще более паршиво, чем прежде. Он понял, чем это грозит.

- Я понял, что произошло, - сказал он, когда Тоттлебен с явным облегчением закончил, и тоттмейстер Бергер подал Дирку команду говорить, - Конечно, поведение рядового Лемма недопустимо, но надо иметь в виду, что он… достаточно слаб умом. Он большой ребенок, который не всегда понимает суть происходящего. И он вечно голоден. Мне не единожды приходилось отправлять его к интенданту роты из-за этого. У него слишком слабая воля, чтобы сопротивляться голоду, и эта скверная история еще раз доказала…

- Он напал на человека! – рявкнул фон Мердер, на выпуклом лбу даже выступила испарина, - А вы говорите о слабой воле!.. Дело едва не закончилось смертью! В тот момент, когда часть находится в тяжелейшем положении, а французы могут ударить в любой момент! За такое полагается полевой суд!

- Разрешите уточнить, - сказал тоттмейстер Бергер, и голос его был достаточно холоден, чтоб замерзло танковое топливо в баках, - Разве мы присутствуем на заседании полевого трибунала? Я полагал, речь в данный момент идет о выяснении обстоятельств.

- Нет, хауптман, это не заседание полевого трибунала. Трибунал судит людей, живых людей. А не мертвецов! Им только один судья. Другой…

- Тогда я и подавно вижу здесь правовую коллизию. Дело в том, что мертвецы этой роты считаются моей собственностью, господин оберст, моей – и Ордена Тоттмейстеров. Но собственность – это вещь, а вещь нельзя обвинять в преступлении. Если вы считаете всех мертвецов моими безвольными марионетками, вам придется в первую очередь обвинить в их преступлениях меня.

Это немного сбило с толку фон Мердера, и Дирк мог его понять. При всей своей ненависти к тоттмейстеру, проницательный и опытный оберст вовсе не спешил вступать с ним в открытую конфронтацию. Он, человек, много лет жизни отдавший изучению стратегии, лучше всех собравшихся понимал, что привлечение к полевому трибуналу своего единственного союзника не скажется лучшим образом на боеспособности полка. И, кто знает, в перспективе явно ухудшит его отношения с Орденом Тоттмейстеров. Про мстительность и злопамятность которого ходила не одна легенда. Нет, на подобное фон Мердер не замахивался.

- Мне плевать, что он такое, - процедил он, уже не так резко, лишь раздраженно махнув рукой,- Я знаю только то, что эта штука едва не убила моего человека. Моего солдата! Я сразу заявляю, что я не потерплю ничего подобного в расположении своего полка! Мало мне орд французов, теперь мои люди будут гибнуть и в тылу? И не от пули, а от руки какого-то… какой-то…

- Рядовой Лемм действовал в порядке самообороны! – не сдержался Дирк. И пожалел об этом.

- Молчать! – фон Мердер повернулся в его сторону. Его лицо пошло жидким неровным румянцем, - Какое право вы имеете перебивать старшего офицера! Хауптман, велите своим мертвецам заткнуться, или я прикажу вышвырнуть их из штаба! Он и без того пропах тухлым мясом.

Тоттмейстер Бергер молча кивнул, и Дирк ощутил, как отнимается язык. Ощущение было пренеприятнейшим, словно он набрал полный рот грязной затхлой жижи из болота. И он знал, что никаким образом это ощущение побороть не сможет. Воля тоттмейстера способна была полностью управлять его телом. В одно мгновенье он стал нем, как Шеффер.

- О какой самообороне идет речь? – продолжил фон Мердер, уже никем не перебиваемый, - Как мертвец может защищаться от человека? Разве эти солдаты могли убить вашего мертвеца с помощью штыков?

- Нет, - сказал тоттмейстер Бергер хладнокровно, - Вероятность этого крайне мала.

Он был утомлен этим бессмысленным собранием, громкими голосами и затхлым воздухом. Дирк ощущал это так же ясно, как и тревожное беспокойство Лемма. Тоттмейстер Бергер не любил шумных препирательств, споров и обвинений. И теперь, вынужденный терять время в обществе штабных офицеров, делался все мрачнее с каждой минутой.

Зато оберст фон Мердер, убедившись в том, что никто из присутствующих не имеет серьезных возражений, строчил как из пулемета. Это месть, понял Дирк тоскливо, фон Мердер, униженный тоттмейстером Бергером при первой встрече, поставленный в неловкое положение, вынужденный обратиться к нему за помощью, теперь брал свое. Как командир полка, он имел полное право собирать офицеров для разбирательства. И теперь пользовался им в полной мере, сознавая собственную правоту.

- Так, значит, вероятность крайне мала, как вы сами признали? Вашему мертвецу не угрожала опасность, он же, в свою очередь, посягнул на человеческую жизнь, и только лишь благодаря случайности на местном полевом кладбище сегодня не появилась новая могила. У ефрейтора Браунфельса фельдшер определил перелом трех ребер и гематому брюшной области. Был бы удар чуть сильнее, его внутренности превратились бы в паштет.

Дирк подумал о том, что, захоти Лемм, он мог бы вырвать у своего обидчика руку с корнем, а потом оторвать и голову. Причем для этого ему потребовалось бы всего несколько пальцев. Как бы то ни было, сейчас Дирк находился в равном положении с самим Леммом – оба могли лишь слушать, не участвуя в разговоре.

- Разрешите спросить, господин оберст, - вступил вдруг Крамер, до сих пор хранивший молчание, - О каком ефрейторе Браунфельсе идет речь? Не о том, который из шестнадцатого взвода?

Фон Мердер сверкнул глазом в сторону своего подчиненного.

- О нем. Знаком вам, лейтенант?

- Еще как. Мародер, насильник и хам, - твердым голосом сообщил Крамер, - Я собирался сам отдать его под трибунал за прошлые заслуги, но из-за французского наступления не успел. Признаю свою вину.

Фон Мердер уставился на Крамера с таким видом, что тот едва не поперхнулся. Среди штабных офицеров зашелестел шепот. У шепота, как у рассветного неба, есть множество оттенков. Шепот, затопивший штабной блиндаж, был неприятного рода. Неодобрительный, едкий.

- Покрываете мертвеца, лейтенант? – нахмурился фон Мердер, сбавив тон. Получив удар с неожиданного направления, он, как опытный командир, сперва собирался провести перегруппировку и оценить ситуацию.

Но Крамер не спешил атаковать. Выглядел он почтительно, но вместе с тем уверенно.

- Никак нет, господин оберст. Просто хотел заметить, что этот Браунфельс – неприятный тип. И наверняка получил по заслугам.

- В своем полку я сам буду оценивать заслуги каждого! Значит, будь ваша воля, вы бы спустили все на тормозах, не так ли? И терпеливо взирали бы на то, как ходячие мертвецы убивают ваших товарищей?

Штабные офицеры, рассудительно предпочитающие хранить молчание, присутствующие лишь в качестве молчаливой, но грозной силы, взирали на Крамера с неодобрением. Он и сам ощутил это. Крамер стоял между мертвецами и офицерами своего полка, так что стороннему наблюдателю сложно было бы определить, к какой из групп он относится.

- Я не имел в виду ничего подобного, господин оберст, - сказал он, сохраняя внешнее спокойствие, - Но мне кажется, что в данном случае зачинщиками выступили именно наши солдаты. Я не разбираю виновных на живых и мертвых. Вопрос справедливости выше того, кто жив, а кто нет.

- Потрясающее заявление, - оберст фон Мердер, вернувший прежнюю уверенность в голос, демонстративно развел руками, как бы призывая свидетелей оценить сказанную лейтенантом нелепую сентенцию, - Так значит, вы собираетесь уравнять живых и мертвых?

- Я… Никак нет, господин оберст. Их никак невозможно уравнять. Мертвецы в большинстве своем кажутся мне гораздо достойнее и честнее нас, живых.

Сперва Дирку показалось, что фон Мердер схватится за пистолет, тот и верно сделал похожий жест. И, наверно, расстегнул бы кобуру, не сожмись его пальцы от спазма. Несколько секунд ушло у оберста, чтоб успокоить бушующее в нем пламя. Дирк даже позавидовал ему – при всей своей вспыльчивости фон Мердер явно умел сдерживать собственные эмоции, что говорило о хорошей выдержке. Не лишнее качество для командира.