Мерзавка жалостливо протянула мне деревянную плошку воды, но я боднул посудину головой. Вода вылилась прямо на робу, попала девке на руки, обрызгала шаровары, но она, не сказав ни слова, вновь налила из кувшина. Во второй раз я не стал действовать так опрометчиво. Сначала решил напиться, а остатки выплюнуть мерзавке в лицо, но так и не смог остановиться, пока не допил последний глоток.
Почему-то вода не утолила жажду, а усилила ее. С каждым глотком я хотел пить все сильнее, внутри нарастал жар. На коже вдруг выступили градины пота, хотя в комнатку, где меня заперли, проникал морозный воздух. Внутренний жар поглощал тело и разум слишком быстро, слишком горячо. По-видимому, я плавился изнутри, словно раскаленное докрасна железо в кузне. Дышалось с трудом, отчаянно не хватало воздуха. Каждый вдох казался глотком открытого пламени, от прикосновений с костей будто бы слезала лоскутами обожженная кожа.
Мне наконец развязали руки и ноги, освободив от мерзкой веревки. Не в силах терпеть, я сдернул рубаху и в секундном удовольствии припал спиной к чему-то холодному. Кажется, это стена. Уже через мгновенье каменная кладка раскалилась добела, отчего я отпрянул и зарычал… или заплакал.
Моей груди коснулись чужие руки, и я с воем отпрянул. Нет, не смейте трогать! Жжется! Как же жжется! Я должен умереть, должен убить себя, пока пламя не убило меня само! Хозяин отдал приказ.
Я ударился головой об пол, но мне помешали. Чьи-то разгоряченные руки оттащили меня за плечи и швырнули на спину.
– Отпусти, дрянь! Как же мне жарко! Убей, но не мучай! – рычал я и, кажется, все-таки плакал.
Жар только разрастался. Кто-то поил меня водой и обтирал тело мокрой тряпкой, отчего наступало секундное удовольствие, на место которого приходила новая волна пламени. Неужто меня пытала эта черноволосая дрянь?! Ей не хватило моих страданий, и она решила добавить?
– За что ты так меня ненавидишь?! За что пытаешь?! Пощади, молю тебя! – Вопли вырывались из моего рта, минуя волю и воспаленный разум.
– Любовь моя, прошу, позволь мне помочь. Я схожу с ума, видя тебя таким. Скажи, что болит? Скажи, как облегчить твою боль? – Нежные слова прорвались сквозь гул в ушах, но не смогли разжалобить меня. Я испытывал слишком сильную боль, слишком быстро сгорал, чтобы поверить.
– Сдохни! Сдохни, и этим мне поможешь! Или убей меня! Просто убей. – Мой вопль сорвался на шепот. Мысли разбегались под напором жара, а память растворялась, словно кисель.
– Милый мой, я останусь с тобой до конца. – Женский голос все шептал и шептал, пока чьи-то руки обтирали мое тело чем-то блаженно мокрым.
Мне дали попить, но губы отказались размыкаться, отчего вода стекла на грудь и наверняка испарилась от раскаленной кожи. Я пытался рвать на себе волосы в надежде, что новая боль заглушит жар. Царапал грудь и лицо, но кто-то держал мои руки. Мужской голос противно причитал, я руганью отгонял его и с силой отмахивался от чужих прикосновений.
– Нет, не смейте меня трогать! Убейте! Я должен умереть! Хозяин, молю, спаси меня и убей! Я больше не могу мучиться!
Силуэты смешались перед глазами. Кто-то с силой схватил меня за шиворот и что-то влил в рот. Я попытался выплюнуть неведомую дрянь, но мне зажали рот. Кажется, я кричал так, что сорвал голос. Меня держали, пока я пытался размозжить себе голову об стену… или об пол…
Я потерялся в маленьком или чрезвычайно огромном пространстве, остался наедине с чьим-то силуэтом или же в центре огромного людского круга. Я тонул в боли. Кричал. Кричал. Кричал! Мечтал умереть. И, кажется, видел тьму. Или чьи-то глаза. Они плакали, кажется… Я плакал сам, и слезы обжигали пылающие щеки. Меня поили, поили, поили. Гладили или били. Голоса слились в какофонию, отчего я зажимал уши и выл от собственных обжигающих прикосновений. Кажется, кое-как стаскивал штаны в попытке освободиться от одежды, под которой углями тлела кожа.
Вокруг метался морозный ветер, и кожа блаженно остывала. Я вдыхал и вдыхал, ощущая, как пламя ненадолго отступает, а потом воздух вновь нагревался и обдавал уже горячими порывами. Из моего рта вновь летели мольбы прекратить пытку.
Не знаю, как долго меня съедал жар. Кажется, прошло всего несколько минут, за которые я успел умереть, воскреснуть от новой боли и умереть снова.
На смену жару пришел холод. В забытьи я натянул на себя все, до чего смог дотянуться. Меня тошнило. Сильно. Я скручивался в узел и извергал желчь болезненными толчками. Кажется, из меня выходила жизнь. Желание умереть никуда не делось, но приказ хозяина перестал довлеть надо мной.
Собачий холод колотил тело, я замотался во что-то большое и мягкое – кажется, в одеяло. Оно не согревало, отчего дрожь мучила сильнее. Кто-то набросил сверху еще одеяло, и еще, и еще. Я завернулся в них и продолжил дрожать под грузом совершенно не согревающего пуха.
Чьи-то горячие руки обняли меня, и объятия эти оказались желанней любого тепла. Вокруг мерцали огненные пятна, что согревали озябшую кожу даже сквозь ворох одеял. Мир превратился в мельтешение бесконечных всполохов, но меня окутывала темнота. Я уткнулся носом во что-то мягкое и пахнущее травами. Желудок больше не скручивали спазмы, потому я больше не боялся глубоко дышать.
Запах трав, мягкие объятия и слабый голос, шепчущий что-то совершенно непонятное, но нежное и целительное, наконец убаюкали меня. Мгла обступила со всех сторон, оставив в памяти лишь горячие руки и мягкий шепот, который мне хотелось слушать вечно.
* * *
Я пошевелился, чувствуя, как болит все тело вместе и каждая косточка в отдельности. Грудь вздымалась с трудом, воздух натужно проталкивался под ребра и выходил со свистом. Я хрипло закашлялся, ощутив во рту рвотную горечь. Открыл глаза и увидел лишь черноту, которую разрывала одна-единственная свеча, трепетавшая в железном подсвечнике на стене. Голова закружилась, а дрожь сотрясла тело набежавшей штормовой волной. Я согнулся в надсадном кашле, и слева тут же послышался осторожный шорох.
Кажется, рядом с матрасом, на котором я лежал в ворохе мягких одеял, кто-то спал. Я замер, поспешно вспоминая, где и как уснул. Меня вновь пытали?
Лохматая фигура рядом пошевелилась и подняла голову. Я метнулся взглядом к взъерошенным кудрявым волосам, что едва достигали плеч, к покрасневшим рукам, к бледному лицу, на котором лихорадочно горели черные глаза. И эти глаза уставились на меня с немой мольбой и усталостью. Я помнил ее. Эту девицу мне приказал убить хозяин. Она пытала меня огнем. Она… спасла меня от чудовища в лесу. Спасла от смерти. Я предал ее и пожалел об этом больше, чем о чем бы то ни было в своей жизни. Я любил ее, а она готовилась выйти замуж за другого. Я предал любящую невесту, провел с ней ночь и уехал, но не забыл. Я искал ее, попавшую в плен к умалишенному брату, и нашел. Я убил воеводу, попался. Меня пытали… Грозились казнить ее, если не подпишу какие-то бумаги. Предупреждали, что будет больно, и боль сжирала мое тело. Я лишился души, зная об этом наперед, только бы ее не тронули и ни в чем не обвинили.
Я убивал. Убил несколько человек и… императора! Хозяин приказал убить ее, и я почти исполнил приказ! О нет! Амаль!
Да, ее зовут Амаль! Я люблю ее… Впервые люблю так, что готов пожертвовать собой. Люблю так, что сердце заходится, стоит представить ее в подвале Первой стражи вместо меня. Я получил десятки ударов ради нее, лишился воли за нее, вверил свою жизнь императорским псам вместо нее и ни о чем не жалел. Представься мне сейчас возможность повернуть время вспять, я поступил бы так же.
Мои чувства к ней вспыхнули из маленькой искры, обратились волной пламени, что сожрала мою волю, разум, стремления, гордыню и надежду. Я был готов пожертвовать не только своей ничтожной жизнью, но и всем миром, лишь бы любимая женщина осталась жива и невредима. Она достойна встать во главе Нарама, и, убив воеводу, я расчистил ей путь. Я осыпался пылью у ее ног, из своих костей построил мост, по которому моя любовь пройдет к заслуженной власти и возьмет ее в руки, как мое сердце. А я едва не убил ее, вверив свою волю цесаревичу. Он насмешкою натравил меня на ту, для кого рухнула моя жизнь, для кого пролилась моя кровь. Каждую вспышку боли, каждый удар розог я вытерпел для той, кого никогда не был достоин, и чуть не убил ее.