Больше не медля, Се Юньци добрался до дверей и неслышно скользнул внутрь. Тени сгустились, окутывая его фигуру и скрывая от глаз неискушенных смотрящих. Се Юньци прекрасно видел в темноте и обвел взглядом покои: две боковые комнатки были оборудованы под спальню и личный кабинет главы ордена, а центральная часть – для приема гостей. Посреди стоял чайный столик, жаровня для чайника, мягкие подушки, у окна – узкая кушетка и незаконченная партия в вэйци. Сдержанно и просто: по стенам развешаны картины на шелке с пейзажами, в углу стойка с мечами, у дальней стены стеллаж со свитками, на столе – невысохшая от туши кисть и письма. И ни души.

Глаза Се Юньци опасно блеснули. По планировке комната казалась точно такой же, что и с крыши, и не имела второго выхода. Он быстро подошел к большой картине за чайным столиком: она изображала горный пейзаж с уходящими ввысь и утопающими в облаках скалами, к которым от подножия вела узкая тропа. Девственная красота природы, выполненная рукой какого-то великого мастера, и в глубине горного леса – маленькая хижина отшельника, в окне которой виден медитирующий мудрец. Се Юньци подошел вплотную, глядя на этого крошечного человечка в черных одеяниях. Создавалось впечатление, будто он был вписан в картину позже – слишком уж ярким выглядел черный цвет на древнем полотне.

Се Юньци поднял руку, касаясь этого человечка, и картина вдруг словно зарябила. Он прищурился и резко шагнул вперед, проваливаясь в скрытое пространство.

После пары мгновений тьмы перед его глазами вспыхнул яркий свет. Се Юньци подслеповато заморгал, а когда зрение обрело четкость, он осознал, что стоит посреди еще одного двора, а на улице – ясный день. Двор был совсем небольшим: всего пара чжанов в длину, и посреди росло высокое древнее дерево, накрывавшее его будто куполом, сквозь шелестящую листву которого искрилось солнце. Деревянные постройки, окружавшие двор, потемнели от времени, а резьба и черепица были явно не из этого столетия.

Но Се Юньци совсем не обратил на это внимания. На крыльце северной комнаты стояло плетеное кресло, а в нем расслабленно полулежал человек. Черные волосы рассыпались по его плечам, почти касаясь кончиками деревянных половиц, свободно висел на плечах домашний халат, приоткрывая бледную кожу и угловатые ключицы. Опираясь головой на руку, человек слегка приподнял подбородок, подставляя лицо свету, и солнечные зайчики, играющие на его закрытых веках, будто смягчали резкие черты, стачивали даже острые скулы и линию подбородка. Он казался мягче, спокойнее, умиротвореннее, чем за все время, что его знал Се Юньци.

Глаза Третьего господина вспыхнули алым, и он оскалился.

Нашел.

Глава 61. Белые облака и сизые собаки[351]

Мо Хэ дремал, наслаждаясь летним солнцем. Здесь, в этом укромном дворе, было так тихо, что казалось, будто нет ничего за его пределами, а люди, что приходили к нему, – Лу Уюэ, лекари, Вэнь Цзеши, все они возникали лишь на границе скрытого пространства, а затем снова исчезали.

Это продолжалось уже так давно, что он начал забывать, а существовал ли наружный мир. После падения со стены Второго дворца он долго не приходил в себя и, по словам Лу Уюэ, действительно находился на грани жизни и смерти. Его тело, не выдержав сурового хозяина, наконец сдалось, и он погрузился в долгий сон.

Этот сон не был спокойным: в нем он видел то Шаньцзю, то Учителя, то Гу Вэньвэнь, то… Се Юньци. И все они уходили от него, не задерживаясь надолго. Все они что-то говорили ему: шептали над ухом теплые и грубые слова, кричали в лицо оскорбления или же просто смотрели молча, разочарованно. Сначала там был лишь Шаньцзю – юноша, которого он спас, а потом убил своими руками. Улыбчивый, яркий, как луна, с которой солнце не должно было пересечься, – луна, сбитая под кровавым небом во имя жизней всех яо. За прошедшие триста с лишним лет боль притупилась, но не исчезла, и он считал, что давно научился с ней жить. Она превратилась в часть него, будто сердце кто-то непрестанно немного сжимал, не сдавливая до конца, но и не отпуская. Бесконечная пытка, для которой наверняка есть свой ад в Диюе. Но кто осудил его? Ни Янь-ван, ни другой судья, – лишь он сам.

Кровавая лента стала и последним подарком, и клятвой продолжить великое, пусть и не известное никому дело Дэ Цзэшаня. Какая глупая шутка: даочжан Сюаньи, защитник и хранитель мира, защищал и тех, от кого обязался спасать людей.

Во сне он снова и снова переживал сцены от знакомства до падения Владыки демонов, будто листал одну и ту же любимую книгу, а заканчивая, начинал опять. Его душа отстранилась от духовного пространства, от трескающегося золотого ядра, от меридианов, горящих от яда, что снова поднял свою голову, от скрипящих от хрупкости костей бренного тела. Его душа отдыхала, забыв обо всем этом, и с мазохистским удовольствием предавалась болезненным воспоминаниям.

Пока в них не вторгся кто-то другой. Тоже мальчишка – не старше самого Шаньцзю, когда они расстались навеки, а для нынешнего Мо Хэ и вовсе ребенок. И тоже, как оказалось, яо. Огромный и при этом такой глупый цюнци. Древний монстр, которых давно не видел этот мир. Прятался прямо у него под боком и думал, что может обмануть его.

Откуда глупому демону было знать, что серебряный Двуликий колокольчик, созданный Владыкой демонов, не действует на Мо Хэ, потому что именно он научил Шаньцзю формациям и печатям и всегда видел сквозь его чары. Ему потребовалась всего пара мгновений, чтобы распознать в Се Юньци демоническую ци.

Душа Мо Хэ, потревоженная этим воспоминанием, вернулась ко времени, когда он впервые встретил надменного молодого господина Се. Такой заносчивый маленький демон – и такой глупец. Сначала Мо Хэ отнесся к нему со спокойным подозрением – мало ли какую пакость замышлял этот волк в бараньей шкуре: нужна ли тому светлая ци для совершенствования или янская энергия даоса? Или демон вовсе просто… глуп?

А потом… Мо Хэ отчего-то заинтересовался. Это казалось забавной игрой: маленький демон столь глупо пытался его убить, но каждый раз попадал впросак, дерзил, злился и оскаливался. Как… разъяренный котенок. Удивительно, но Мо Хэ это развеселило. Он пережил столько покушений на свою жизнь, что без труда различал дурные намерения демона, но не понимал его мотивов: зачем вдруг появляться у него на пути и пытаться убить? Все эти годы Мо Хэ старался отправлять озлобленные души на перерождение, не трогал яо и даже наставил пару мелких демонов на путь истинный. Он изучил буддийские сутры и мантры, чтобы не причинять зла. Откуда у него и этого неизвестного демона вражда?

И так он оставил его при себе. Он даже принял его в ученики после того, как демон его спас, – да, глупо, да, в его обычном стиле, но это было даже… мило. Никто не заступался за Мо Хэ сотню лет – со смерти Шаньцзю. Никто и не хотел заступаться за него – зачем защищать Бессмертную душу, сильнейшего заклинателя эпохи?

А Се Юньци защищал: его опека была такой же странной и глупой, как и он сам – то огрызнется на кого-нибудь, то щедрой рукой купит подарок, то нальет вина. И Мо Хэ решил, что обучит его так, как умеет, как учил Гу Вэньвэнь. А потом разгадал тайну дневника Шаньцзю и решил, что пусть однажды он уже ошибся, но попробует еще раз. Впервые за триста лет даос почувствовал воодушевление – у него появилась цель. Он больше не был ветром, гонимым по Поднебесной и таскающим за собой Гу Вэньвэнь, у которой тоже никого не осталось. Он был тем, кто мог помочь демону вознестись. Впервые в истории.