— Серьёзно? — я не знал этого. Новость ударила как обухом.

— Серьёзно, — кивнул Чжан. — Ты просто не видишь их. Они работают в закрытых мастерских, на рудниках, в полях за городом. Их не выпускают, чтобы не сбежали. Живут хуже скота — скот хотя бы кормят нормально, а их держат впроголодь, чтобы не бунтовали. Вот рисовые поля, что дают урожай чуть ли не каждый день, — это этер рабов. Каждую каплю выжимают досуха, чтобы у них даже сил сбежать не было.

Я молчал, переваривая информацию. В голове складывалась картина мира, гораздо более жестокого и беспощадного, чем я думал. Это отрезвляло, словно меня окатили ледяной водой.

— А богатства? — спросил я. — Легенды о том, что кто-то нашёл сокровище и разбогател, стал великим мастером… Это правда или сказки?

— И то, и другое, — ответил Го Хуа. — Легенды есть. Кто-то действительно находил что-то ценное и выбивался наверх. Но это редкость — один на тысячу, а то и на десять тысяч. Остальные дохнут, пытаясь повторить этот успех.

— Вот про Железного Владыку слышали? — спросил Ли Вэ, и глаза его загорелись. — Говорят, он был простым кузнецом, нищим, который ковал подковы. А потом нашёл древний артефакт — меч, дающий силу контролировать металл. За десять лет стал одним из сильнейших практиков Долины и теневым властителем города. Просто купил себе место у секты.

— Слышал, — кивнул Го Хуа. — Но это было сто лет назад. Никто не знает, правда или нет. Может, придумали, чтобы людям надежду давать: мол, смотрите, можно подняться, если повезёт.

— А Ледяная? — добавила Сю Лань. — Она тоже из грязи в князи вышла. Была рабыней, сбежала, попала в секту, и через сорок лет стала её главой. Теперь её боятся даже в столице.

— И это легенда, — возразил Го Хуа. — Таких историй сотни. Все они заканчиваются одинаково: кто-то нашёл, украл, убил и забрал. Но правда в том, что подняться снизу почти невозможно. Система устроена так, чтобы сильные оставались сильными, а слабые — слабыми.

— Но «почти невозможно» не значит «невозможно», — сказал Чжан Мин, и в его голосе прозвучала надежда, пьяная и отчаянная. — Значит, шанс есть. И мы должны его искать, иначе зачем вообще жить?

— Затем, чтобы жить, — ответил Го Хуа просто. — Не все хотят стать великими мастерами, Чжан. Некоторым хватит того, чтобы прожить до старости, завести семью и умереть в своей постели, а не в Этажах пытаясь собрать свои кишками с пола.

— Скучно, — фыркнул Чжан.

— Зато безопасно, — парировал Го Хуа.

Мы сидели ещё долго, пили вино, говорили о разном: о легендах, о городах Долины, о том, что на востоке есть столица, огромный город, где живут сильнейшие практики и где стоит Небесный Дворец — резиденция Императора, который правит всей Долиной номинально, потому что реальная власть у сект и кланов.

— А вы знаете, сколько стоит попасть в столицу? — спросил Чжан Мин, и голос его был уже совсем пьяным. — Тысячу монет! Просто за право войти в город. А жить там ещё дороже. И если ты не практик хотя бы уровня закалки органов, тебя выгонят как нищего.

— Тысячу серебра, — повторил Го Хуа и засмеялся. — Это сколько лет копить. Ха!

— Вот именно, — согласился Чжан. — Поэтому нам туда не светит, и нечего даже мечтать. Лучше думать, как дожить до завтра.

Разговор затихал. Все устали, вино делало своё дело. Я чувствовал, как голова становится тяжёлой, а мысли плывут. Пора было заканчивать — если сейчас не уйти, вырублюсь прямо здесь.

— Ладно, — сказал Го Хуа, поднимаясь первым. — Я пошёл. Завтра с утра к Ма Юню, договариваться о работе.

— И я, — добавил Ли Вэ. — Спасибо за компанию. Было неплохо.

Сю Лань просто кивнула, встала и направилась к выходу. Чжан Мин остался сидеть, глядя в пустую чашку. Ему, похоже, нужно было побыть одному. Я тоже поднялся.

— Увидимся, Чжан, — сказал я.

— Увидимся, Корвин, — ответил он, не поднимая головы. — Или нет. Не знаю, как оно будет.

— Посмотрим, — ответил я и вышел из таверны вслед за остальными.

Ночной воздух ударил в лицо, прохладный и свежий. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как голова немного проясняется. Мы разошлись молча, каждый в свою сторону. Я побрёл к себе, в мастерскую Цао. По дороге думал о том, что эта неделя многое изменила. Решение о том, возвращаться ли к Шаню, нужно было принять скоро. Но сейчас я просто хотел дойти до своей циновки, рухнуть на неё и забыться. Хотя бы на одну ночь.

Первое, что я почувствовал, это были пальцы, которые давили мне на левое плечо, прокатывая что-то горячее вдоль кости. Ощущение было настолько приятным, что я несколько секунд просто лежал с закрытыми глазами, опасаясь пошевелиться. Боясь, что, если двинусь, это закончится. И последнее, что мне хотелось сейчас — чтобы ощущения исчезли.

Я даже не сразу задался вопросом, где, собственно, нахожусь, потому что тело впервые за последнюю неделю не болело. Нигде не ныло, не тянуло, не стреляло, и это само по себе было таким непривычным состоянием, что мозг отказывался его анализировать, предпочитая просто плыть в этом тёплом, ленивом блаженстве.

Потом я вдохнул поглубже и уловил запах, не имеющий ничего общего ни с затхлостью Этажей, ни с металлическим привкусом кузни мастера Цао, ни с кислым вином из «Красного дракона». Он был сложным, многослойным, сладковато-травяным, с нотками чего-то горелого и пряного одновременно, а я вспомнил, где его чувствовал раньше, и от этого воспоминания по позвоночнику прошла лёгкая холодная волна, потому что лавка Лю Гуан пахла именно так.

Пальцы переместились на правое плечо, нажали чуть сильнее, и я непроизвольно выдохнул сквозь зубы. Там было больнее, и нажимающий это понял, давление моментально ослабло. Вместо глубокого продавливания пошли мягкие, круговые движения, от которых мышца постепенно расслаблялась, отпуская застаревшее напряжение. Мне захотелось застонать от облегчения, но я сдержался, потому что стонать в чужой постели, не понимая толком, как ты сюда попал, было бы, мягко говоря, неловко.

Хотя нет, я понимаю, как сюда попал. Не сразу, но память восстанавливалась, правда кусками. Понемногу мне становилось стыдно, чем больше в голове восстанавливались детали событий.

Итак, я вышел из «Красного дракона» и побрёл к мастерской Цао, собираясь рухнуть на циновку и не двигаться до утра. Вот только ноги понесли меня не вниз, ко второму ярусу, а влево, к рынку, затем дальше, через площадь.

Так что когда впереди показались шёлковые фонари, покачивающиеся в ночном воздухе, я уже знал, куда иду, и знал, зачем, хотя и не мог это сформулировать. Я был пьян, я был уставший, и мне было чертовски одиноко. И пусть я ни за что бы в этом не признался, ни вслух, ни даже самому себе, но правда заключалась в том, что лавка Лю Гуан была единственным местом в этом огромном городе, где со мной разговаривали не как с носильщиком, практиком второго сорта, слишком старым для того, чтобы считаться гением поколения, а как с человеком, пусть и с очевидной целью продать мне что-нибудь подороже.

Я плохо помню, как стучал в дверь. Не задумываясь о том, что уже ночь, и что нормальные люди в такое время спят, а не открывают двери пьяным идиотам с копьём, притороченным за спиной. Но она открыла, и на её лице не было ни удивления, ни раздражения, а только что-то вроде усталого любопытства, как у человека, который видел всякое и давно перестал чему-либо поражаться.

Тогда я сказал ей, стоя в дверях и покачиваясь, что она обманула меня на пять серебряных, потому что покупки стоили пятнадцать, а заплатил-то я целых двадцать, и что она затуманила мне голову, и что это нечестно, и что я пришёл за компенсацией. Я даже помню, что пытался выглядеть при этом грозно, но, судя по тому, как она фыркнула и отступила, пропуская меня внутрь, грозность моя была примерно никакая. Бездна! Как мне сейчас стыдно! Взрослый же человек!

Дальше память работала хуже, но отдельные куски всплывали. Горячая вода в деревянной лохани, и я сидел в ней. Грязь и усталость растворялись в воде вместе с шипучим камушком, что она туда бросила с травами, которые пахли хвоей и мёдом, и вода меняла цвет на зеленоватый, и мне было так хорошо, что я готов был отдать за это все свои оставшиеся серебряные монеты. Даже когда мы возвращались в серый дозор, такие чувства меня практически не посещали.