Бесполезный, тупой даос.

– Юньци!

Се Юньци не остановился. Иначе ему пришлось бы принять тот факт, что обида в его душе перевесила ненависть. Баланс оказался нарушен, и больше всего на свете сейчас он мечтал не разорвать даоса на части, а оказаться от него подальше.

Мо Хэ пожалел о своих словах сразу же, как Се Юньци сбежал из его комнаты. Обдумав все, даочжан Сюаньи понял, что выразился не совсем так, как хотел, но чувства, вызванные болезненными уколами демона, захлестнули его с головой. Уже много лет он не говорил о Шаньцзю вот так открыто, и оказалось, что рана все еще свежа. И он понял, что обидел маленького демона.

Мо Хэ уже много лет никого не утешал и не убеждал. Ему доводилось не раз воспитывать Гу Вэньвэнь, но она привыкла к суровости Учителя, и уговорить ее можно было одним простым обещанием купить вкусной еды. Лу Уюэ тоже был отходчивым.

Что до Се Юньци… этот бестактный и темпераментный молодой человек был похож на бочку с порохом, а Мо Хэ совершенно не умел с такими общаться. Да обычно и не хотел.

Мо Хэ привык сторониться людей, не доверять им и не заводить тесных знакомств, – а потому его не заботило, обидели ли кого его холодные слова. Но Се Юньци – другое дело.

Непонятно, по какой причине, но Мо Хэ чувствовал, что обязан что-то сделать, когда дверь за демоном захлопнулась. Почему-то казалось важным объяснить Юньци, что он не замена, что Мо Хэ хочет помочь ему вознестись не только потому, что он ему попался в руки (хотя кто кому еще попался). И совсем не потому, что он думал, будто Юньци разнесет орден на части. Нет, совсем по другой причине.

Это чувство было странным, давно забытым – последний раз Мо Хэ ощущал необходимость в объяснениях, когда шел на ту роковую встречу с Шаньцзю. А после этого… даочжан Сюаньи уже никому и ничего не должен был пояснять. И к этому времени у него не осталось никаких желаний, только усталость и печаль. Но сейчас что-то побуждало его к действиям.

Тяжело поднявшись, Мо Хэ пошел к дверям, ощущая, как хрупкие кости скрипят во всем теле. Возраст, которого он никогда не ощущал с тех пор, как стал заклинателем, теперь сгибал его уставшие плечи. Но Мо Хэ не чувствовал тоски по этому поводу – казалось, что время просто забирает долги.

Он вышел в крытую галерею и не увидел второго ученика. Кругом стояла ночь, тьму разгоняли только фонарики под карнизами. Мо Хэ медленно направился к внутренним воротам, ведущим к дворам учеников. Когда-то давно и он жил здесь, и каждый чжан этой резиденции знал как свои пять пальцев. Неслышно ступая на скрипучие доски, он добрался до комнат учеников. Многие уже легли спать, и свет горел лишь в нескольких. Мо Хэ медленно прошел вдоль дверей и безошибочно остановился перед одной, поднял руку и тихонько постучал.

Ему ожидаемо никто не ответил. Мо Хэ толкнул двери в стороны и зашел внутрь.

Се Юньци в темноте сидел на постели.

– Юньци. – Мо Хэ закрыл за собой двери и шагнул к кровати.

– Не подходи, – раздался ледяной голос, и в темноте вспыхнули алые огоньки – демонические глаза. – Если не хочешь умереть сегодня же.

– У тебя искажение ци? – спросил Мо Хэ, чувствуя колебания ци в комнате. Даже с учетом маскировки Двуликого колокольчика подобное привлечет внимание Вэнь Цзеши. – Это нельзя так оставлять.

– С чего это ты вдруг стал таким добреньким? Боишься, что Вэнь Цзеши узнает, как ты взял в ученики демона? – злобно хмыкнул Се Юньци.

– Он давно знает. Юньци, я пришел не ссориться, а объясниться, – проговорил Мо Хэ, подходя ближе. – Я не так выразился. Ты и Дэ Цзэшань – разные люди, и я не…

– Конечно, куда мне до великого Владыки демонов! – хохотнул Се Юньци, перебивая его. – Значит, Вэнь Цзеши знает, что ты пригрел демона? А знает ли он, что ты еще и побратался с другим демоном? Ты вообще, получается, любитель иньских тварей!

Красные глаза внимательно следили за каждым движением Мо Хэ, но тот не ответил на оскорбление.

– Подумать только, великий даочжан Сюаньи падок на демоническую дрянь. Этот достопочтенный должен быть польщен. – Се Юньци расхохотался.

Мо Хэ создал руками печать, накладывая завесу тишины на комнату. Даже это простейшее слабое заклинание заставило кости заболеть с удвоенной силой, а его золотое ядро будто обожгло меридианы огнем.

Мо Хэ прижал руку к груди, чувствуя, как болезненно сжалось сердце. Лу Уюэ был прав – его тело больше не способно сдерживать Бессмертную душу, но и прорваться у него не было сил. Его бренная оболочка будто распадалась, разлагалась, но из кокона не появится бабочка, потому что ей еще не время рождаться.

– Сердце заболело? – усмехнулся Се Юньци. – Задел за живое? – Он сделал паузу и вдруг проговорил: – Я должен быть счастлив, что узнал твое слабое место, в этом и была моя цель. Найти, что сковывает Бессмертную душу, и уничтожить ее. Вырвать золотое ядро. Подумать только, я даже испытал нечто сродни угрызениям совести. Несчастный наивный даочжан взял в ученики демона, который замыслил против него недоброе. Так искренне учил его и помогал, настоящий бодхисаттва! – Се Юньци расхохотался. – А теперь я знаю, что ты делаешь все это лишь из чувства вины. И даже не передо мной – перед прежним Владыкой! Убирайся, или я убью тебя. Это последнее предупреждение.

Мо Хэ не сдвинулся с места и нахмурился. Ход мыслей этого демона казался таким… ужасно запутанным. Понятия добра и зла у него были искажены, и его совершенно невозможно ни в чем убедить. Демоны, эти темные создания, понимали только грубую силу, а не ласку.

– Я простил тебя за предательство и спор на мое золотое ядро, тебе мало? – спросил он.

Се Юньци на кровати вздрогнул и отвел глаза.

– Я предложил свою помощь и жизнь тебе, дабы ты вознесся. Что толку быть владыкой пустыни? – спросил Мо Хэ. – Разве этого ты действительно хочешь?

– Ты лишь желаешь, чтобы я отказался от мести и не залил кровью Поднебесную. Жизни этих людей – вот то, что тебя интересует. А как же моя семья? Мои родные, взрослые и дети, – разве их жизни ничего не стоили? – прорычал Се Юньци.

Мо Хэ сделал еще шаг вперед, и красные глаза настороженно уставились на него. У даочжана Сюаньи вдруг возникло чувство, будто он пытается зайти в логово разъяренного тигра. Как можно просить зверя отдать свою шкуру?

– Стоили. И ты можешь забрать в обмен мою жизнь, знания и мудрость. Зачем тебе жизни дураков, которые даже не поймут, за что умерли? – тихо спросил Мо Хэ, медленно подходя к Се Юньци.

– Зачем мне твоя жизнь, если виноват не ты?! – взревел тот еще яростнее, а глаза его вспыхнули демоническим пламенем. – Не ты создал пророчество, не ты натравил на мой клан людей, – но твой орден, твой шиди, твои люди! А ты даже не видишь во мне… во мне… – Се Юньци задохнулся и взревел, будто настоящий зверь. Его руки удлинились, превращаясь в когтистые лапы, а черты лица заострились.

«Плохо дело», – подумал Мо Хэ. Демон терял над собой контроль. Даос спешно приблизился и положил ладонь ему на макушку. Поток светлой ци будто холодный водопад растекся по голове Се Юньци, и крик оборвался.

– Видишь во мне лишь демона… – прошипел тот. – Что толку возноситься, если и на Небесах ко мне будут относиться как… как к животному! Лучше стать Владыкой Огненной пустоши, где все такие же, как и я. Такие же иньские твари и подлые создания. Сражаться всю жизнь в крови и грязи – вот удел этого достопочтенного!

Поток ци растекся по его телу, охлаждая меридианы. Золотое ядро с готовностью отозвалось на светлую энергию, и сам он жадно принимал ее, будто умирающий в пустыне. Оказывается, даже за год Се Юньци не забыл это чувство спокойствия, когда две силы переплетались в его ядре и создавали что-то новое, уникальное, невиданное ранее.

Мысли Се Юньци постепенно прояснились. Ярость пошла на убыль, и обида, что разрывала его на части, поблекла. Мо Хэ пришел за ним – прибежал извиняться, сказал, что простил его, – и узел, что целый год мешал ему свободно дышать с тех пор, как они расстались во Втором дворце, ослаб. Се Юньци и не знал, как ему важно было услышать эти слова – банальное «я тебя простил». Сам он никого и никогда не прощал, а потому не понимал, каково это. Но сейчас… выкрикнув эти слова, он осознал, что сказал правду, – его чувства были гораздо сложнее, чем просто детская обида и ярость из-за мести. Это скорее было похоже… на ревностное желание обладать чем-то целиком и полностью, – и оттого особенно обидно осознавать, что это нечто ему не принадлежало никогда, тогда как он был уверен в нем по праву.