Однако когда-то он взял ее под свое крыло. Оберегал ее, растил, воспитывал, учил и – Гу Вэньвэнь была в этом уверена – даже любил. Он не потакал ей, но она всегда умела найти к нему подход. Он был ей как отец.
Именно он прошел с ней все начальные стадии совершенствования: концентрацию ци, пока она делала робкие попытки собрать природную энергию в своих меридианах и даньтянях, – возведение основания, когда ей с большим трудом удалось очистить ци и заложить все девять колонн Дао[66], пусть и не идеальные, но хоть какие-то, – а затем и создание ядра. Он помогал ей циркулировать ци и оберегал, чтобы с ней ничего не случилось, и в результате ей удалось сгустить ци до заветного золотого ядра в среднем даньтяне.
Пожалуй, это было единственное время, когда они оставались на месте. А после всегда находились в пути, и беззаботные ветра влекли их по дорогам и трактам как осенние листья. Гу Вэньвэнь привыкла к такому образу жизни. Она думала, что ее Учитель – бродячий даос, и себя почитала такой же. Простые заклинатели, ищущие себе пропитания. Однажды она узнала, что он великий даочжан Сюаньи, но как-то мимоходом, случайно, будто это было совсем неважно, однако уважение, которое питали к нему окружающие, вызвало у нее гордость за то, что она его единственная ученица, и в то же время сильно удивило.
Ее Учитель не походил на великого даочжана, каким его описывали рассказчики в тавернах и чайных. Этот человек, который берег каждую монетку и готов был спать на лесной подстилке, чтобы не платить за ночлег, совершенно точно не мог быть заклинателем, что в одиночку победил прежнего Владыку демонов. Этот человек, который десять лет носил один и тот же верхний халат и тщательно зашивал прорехи, не мог быть тем, кто загнал демонов в их нынешнее царство и заставил соблюдать границу. Этот человек, которому больше пристало быть буддистом с его жалостью ко всякой нечисти и стремлением отправить ее на перерождение, а не уничтожить, не мог быть тем, кто сражался мечом Цинсином, а за пролитые реки крови его нарекли Алым клинком Небес и прочили ему вознесение.
Но он правда им был. Гу Вэньвэнь однажды прочитала в какой-то старой книжонке, что Алый клинок Небес исчез и с тех пор никто его больше не видел. Люди прозвали его Сюаньи – «Провозглашающим справедливость», но его подвиги уже подернулись туманом времени и стали достоянием истории. Она спросила тогда Учителя, почему люди говорят, что он исчез, и почему он ушел в тень, если великий герой, но Мо Хэ лишь горько усмехнулся.
«Алый клинок больше не может покинуть ножен», – бросил он загадочную фразу и не стал ничего пояснять. Гу Вэньвэнь раздирало любопытство, но она знала, что Учитель не ответит. Несмотря на то что даочжан Сюаньи воспевался как великий мечник, лучший последователь пути меча[67] в Поднебесной, Цинсин и впрямь всегда был в ножнах, и сама она никогда не видела легендарный Алый клинок.
Иногда, бродя по империи, они встречали заклинателей, которые узнавали Учителя – и каждый раз приходили в неимоверное удивление, смешанное с восторгом. Будто все думали, что он давно умер или вознесся. Что этот легендарный герой покинул мир. Должно быть, все потому, что мирок заклинателей был очень мал.
Великие ордены и Десять кланов, что повелевали этим мирком, были сосредоточены на грызне между собой, состязаниях в храбрости и силе и совершенствовании. Единственной целью праведных заклинателей было вознесение, а потому они тренировались как бешеные и не обращали внимания на мир смертных. Гу Вэньвэнь их совершенно не понимала: куда интереснее бродить по горам и рекам, смотреть на пейзажи и бороться с нечистью! Но таких, как они с Учителем, было мало, и то лишь бродячие заклинатели, а членов Великих орденов и Десяти кланов природа и свобода не волновали. Гу Вэньвэнь даже немного презирала их, хотя Учитель говорил, что не стоит, ведь у каждого свое Дао.
По мнению Гу Вэньвэнь, Учитель не стремился к вознесению – он редко занимался совершенствованием или медитировал, лишь показывал ей боевые приемы и учил праведному пути. Он был строгим наставником, хотя сам без мозолей на руках[68]. Поэтому и сама Гу Вэньвэнь, честно говоря, тренировалась, будто стрекоза трогает воду[69], за что неоднократно получала от Учителя и считала это совершенно несправедливым. Гу Вэньвэнь полагала, что Учитель в шаге от вознесения, ведь он на стадии Бессмертной души[70]. Он был единственным заклинателем нынешней эпохи, которому удалось добиться такого прогресса, что лишь приумножало его славу, ведь остальные старейшины либо умерли, либо вознеслись. Но минуло много лет, а Учитель все еще был здесь.
Должно быть, все дело в его Дао. Он изначально следовал пути меча, но теперь даже не вынимал Цинсин из ножен и использовал лишь печати, талисманы и заклинания. Он охотнее обращался к формациям и буддийским мудрам[71], чем к бою на мечах. Какой даосский заклинатель готов изменить свой путь на середине и почему?
Гу Вэньвэнь не знала, что произошло с Учителем, да он бы и не рассказал, ведь Дао – это такое личное дело. Сколько лет он уже скитался по Поднебесной? Что влекло его к этим дорогам, что заставило его уйти в тень? Гу Вэньвэнь понятия не имела, но чувствовала, что в сердце ее Учителя был какой-то неразрешимый узел, мешавший ему двигаться дальше.
Мо Хэ, идущий рядом, покосился на свою задумчивую ученицу и вздохнул, будто точно знал, что за мысли вертятся в этой головушке.
– Дойдем до следующей деревни и останемся там на ночлег, – сказал он, отвлекая Гу Вэньвэнь от размышлений.
– Правда, Учитель? – обрадовалась девушка, уже предвкушая, что сегодня наконец-то выспится.
– Надо поспрашивать, есть ли у них какой-нибудь храм. – Мо Хэ посмотрел на крестьян, работавших в поле, а Гу Вэньвэнь тут же скривилась. Так значит, ее ждала не мягкая постель постоялого двора, а жесткая деревянная скамья в каком-нибудь захудалом храме. Потрясающе.
Мо Хэ, однако, не обратил на нее никакого внимания. Если бы он каждый раз поступал так, как хочет его ученица, то, во-первых, давно бы ее разбаловал, а во-вторых, только бы в храмах и ночевал, потому что остался бы без единой медной монетки.
Спустя какое-то время они и в самом деле набрели на перепутье, где стоял большой серый пограничный камень с выбитыми на нем старыми иероглифами, гласящими «Лицзятай».
– Лицзятай значит, что в деревне одни Ли[72]? – любознательно спросила Гу Вэньвэнь.
– Должно быть, большинство, – усмехнулся Мо Хэ и направился в сторону деревни.
Деревенька была совсем небольшой, с бревенчатыми домами, покрытыми ветхой черепицей, ворота и стена, окружающая деревню, давно износились, и, когда Мо Хэ и Гу Вэньвэнь вошли, петли натужно заскрипели. Маленькая грязная речка текла за домами, а главная улица не была выложена камнем, а потому превратилась в грязь от недавних дождей. Неприветливые женщины в дверях домов выглядывали из-за заборов, а единственная почтовая станция представляла собой поистине жалкое зрелище: одноэтажное здание с выбеленными стенами, краска с которых давно сползла, поросшая мхом и мелкими растениями крыша, растрескавшиеся окна, и в довершение всего – скучающий мальчишка возраста Гу Вэньвэнь у ворот пустой конюшни. Завидев их, он встрепенулся, выплюнул травинку, которую жевал, и оправил свой короткий холщовый ханьфу.
– Путники хотят у нас остановиться? – льстиво склонив спину, спросил мальчишка, вытирая текущий нос.
