В следующее мгновение он исчез с улицы – его цингун был таким быстрым, что простые люди не могли бы заметить фигуры, промчавшейся по сонным утренним улицам и переулкам и выскочившей за ворота. Чанъян остался позади.
Буквально через мгновение после того как он исчез, из-за конька крыши напротив таверны высунулись две головы.
– Ну как же так! – запричитала голова поменьше. – Мы только догнали господина, а он опять сбежал. Он как пить дать нарочно! И как прикажешь его защищать, дагэ?[61]
Тот, кого назвали старшим братом, тяжело вздохнул и ловко забрался на конек, перекинув через него мощную ногу. Это был высокий мужчина с чрезвычайно странным вкусом в одежде: он носил зеленый короткий ханьфу и ярко-алый плащ с капюшоном. Лицо у него было суровое, неулыбчивое, а глаза задумчиво смотрели вдаль, в ту сторону, где исчез Се Юньци.
С пыхтением рядом с ним плюхнулся второй – юноша не старше Гу Вэньвэнь, с изящными чертами лица и стройным телом, одетый в богатые парчовые одежды странного для мужчины розового цвета. Он с трудом примостился на крыше, держа в одной руке кожаный бурдюк с вином, а в другой – горшок с каким-то зеленым растением. Юноша вытер со лба пот и с удовлетворением отхлебнул вина.
– Дагэ? – Молодой человек протянул мужчине бурдюк, но тот отмахнулся. Тогда юноша снова приложился к горлышку и причмокнул губами от удовольствия.
– Сяо[62] Тао, не пил бы ты столько, – пожурил его дагэ, но сяо Тао к тому времени уже вылакал все вино и икнул, встряхивая пустой бурдюк.
– Дагэ, да разве ж это вино? Вода и то крепче. Вот у господина было вино, – сяо Тао с тоской посмотрел на второй этаж таверны, где работники как раз убирали стол и пустые кувшины. – Господин вот пил хорошее вино, грушевое, – сяо Тао облизнулся, и его дагэ закатил глаза. – Да и вообще, всю ночь здесь провели, у меня все затекло! – пожаловался молодой человек. – А под утро даос сбежал. Разве он не добыча нашего господина? Почему нельзя его просто сожрать? Раньше господин никогда не церемонился.
– Ничего ты не понимаешь – это же все-таки даочжан Сюаньи! Если бы его можно было так просто сожрать, наш господин уже бы это сделал. Значит, у него есть какой-то план, – твердо отозвался его дагэ, беспрекословно верящий в мудрость господина.
– План, какой еще план… по-моему, он просто напивался за его счет всю ночь, – проворчал сяо Тао, как будто сам не напивался за счет хозяина.
Мужчина опять тяжко вздохнул и потрепал сяо Тао по голове, от чего тот тут же заверещал:
– Моя прическа! Что ты делаешь, дагэ!
Дагэ, не слушая его воплей, спрыгнул с крыши и мягко, словно кошка, приземлился на землю, чего совсем нельзя было ожидать от такого крупного мужчины.
Сяо Тао высунул голову за карниз, обиженно глядя на него.
– А как же я, дагэ? – спросил он.
– И как ты собираешься защищать господина? – спросил его мужчина, скрестив на груди руки.
Сяо Тао, покачиваясь, встал на черепицу, пошатнулся и камнем рухнул вниз, но дагэ успел его подхватить. Он поставил юношу на землю, отряхнул от росы розовый ханьфу, да так, что сяо Тао закачался еще сильнее и чуть не упал.
– Дагэ, ты меня сейчас с ног собьешь, силу-то рассчитывай, – зашипел тот, прижимая к груди свой горшок и пьяно икая.
Мужчина снова закатил глаза и отобрал у него пустой бурдюк, пряча в мешочек-цянькунь на поясе.
– Следующую неделю не пьешь, – объявил он и зашагал по оживающей после ночи улице.
– Сяо Шэ[63]! – юноша очнулся от оцепенения и побежал за ним, поднимая полы одежд, чтобы не запачкать в лужах. – Что ты сказал только что? Что значит «неделю»?! Дагэ! Шэ-гэ! Дорогой брат! Да подожди ты, обезьяна!
Но Сяо Шэ уже перешел на цингун, явно стремясь догнать своего господина. Чертыхаясь, как самый последний матрос, изящный юноша был вынужден тоже перейти на легкие шаги, ничуть не отставая, хотя сам только что жаловался и выглядел слабым. Вдвоем они вскоре прошли ворота города, и духи старого Чанъяна наконец вздохнули с облегчением, когда все большие Будды покинули его стены.
* * *
Один из больших Будд, Мо Хэ, в это время неторопливо брел по широкому императорскому тракту. Гу Вэньвэнь с раскалывающейся от вина головой тащилась за ним, еле волоча ноги. Однако, когда Учитель косился на нее, она тут же принимала бодрый вид.
Все потому, что вчера она с трудом уговорила Учителя купить вина. Обычно тот не позволял ей выпивать, считая, что, во-первых, девушке не пристало пить с мужчинами, а во-вторых, вино – это мирская пыль, которая затуманивает путь Дао, а тот для Вэньвэнь и так был не самым простым. Однако вчера выдался на редкость приятный вечер, красивый и молодой брат Се рядом, и Гу Вэньвэнь в результате выпила слишком много.
Учитель вытащил ее из-за стола засветло, когда мертвецки пьяный молодой человек посапывал на столе и даже во сне выглядел красивее, чем все мужчины (кроме Учителя), которых видела Гу Вэньвэнь. Откровенно говоря, ей было жаль, что Учитель не стал брать Се Юньци в ученики, ведь от такого шиди[64] она бы не отказалась. Однако… последнее слово было за Учителем, поэтому стоило городским воротам открыться, как они тихо покинули Чанъян.
– Куда мы теперь отправимся? – спросила Гу Вэньвэнь, когда осеннее солнце уже начало припекать ей затылок, даря ни с чем не сравнимые ощущения больной головушке.
– В Сянъян, – отозвался Мо Хэ, – это древняя столица империи Хань. Когда-то там текли реки крови и воды Хань покраснели[65]. Когда-то там погибла империя, так что наверняка осталось немало злобных духов, – вот нам и найдется работа.
Гу Вэньвэнь от его слов приободрилась: если это большой город, то у них будет немало заказов, а значит, и денег. Она видела, что Мо Хэ не принял и медной монетки от Се Юньци, то есть вчерашний ужин он оплатил из их награды. От этой мысли у нее еще больше разболелась голова.
Вокруг разливались рисовые поля, на которых трудились крестьяне, стоя по колено в воде. Когда Учитель и Гу Вэньвэнь проходили мимо, некоторые поднимали головы в бамбуковых шляпах и смотрели им вслед, но никто с ними не заговаривал. Эта местность славилась богатой плодородной землей, быть может, поэтому когда-то здесь была столица? Гу Вэньвэнь плохо разбиралась в истории простых людей, но даже она знала, что когда-то огромная империя раскололась на множество мелких царств, которые грызлись между собой. Они то собирались воедино, то опять распадались, и недавно хозяин этих земель вновь поменялся.
Она посмотрела вдаль, на холмы, и вздохнула: хорошо, что она родилась много позже той великой смуты. Но ее Учитель был на самом деле совсем не так молод, как выглядел. Вэньвэнь не знала, сколько ему лет в действительности, но, должно быть, не меньше четырехсот – ведь все-таки он величайший заклинатель эпохи.
– Учитель, а вы видели эту битву? – спросила она Мо Хэ.
Тот покачал головой:
– Заклинатели не вмешиваются в мирские дела.
– Сколько же вам лет, Учитель? – снова спросила Гу Вэньвэнь, решив ковать железо, пока горячо.
Мо Хэ усмехнулся и вмиг стал красивее самого прекрасного горного пика в Поднебесной, ослепительнее самого яркого цветка, растущего в саду императора. Гу Вэньвэнь как завороженная наблюдала, как усмешка исчезла с его лица и сменилась меланхоличной усталостью.
– Не так много, как ты думаешь, – после долгой паузы произнес он, явно не планируя отвечать.
Впрочем, Гу Вэньвэнь ни капли не удивилась. С тех самых пор, как он принял ее в ученицы – а прошло уже без малого пятнадцать лет, – он рассказывал о себе ничтожно мало, но эти крупицы она всегда сохраняла в своем сердце. Мо Хэ был фигурой загадочной, непонятной юной девушке, настолько многослойной, что стоит приоткрыть завесу его души, как тут же натыкаешься на новую загадку. Одно лишь она знала наверняка – он скрывает какую-то неведомую ей грусть, будто сама печаль стала синонимом его личности.
