— Что происходит вообще?

— Пойдем, я всё объясню.

Он повёл меня по деревне, и я наконец смог рассмотреть её как следует. Нижняя платформа, где мы дрались, судя по всему, служила общей площадью, местом для собраний и работы. Средняя, метров на десять выше, была жилой, там стояли домики, маленькие, на одну-две семьи каждый, сколоченные из выструганных досок и обтянутые шкурами рогачей для защиты от дождя. Верхняя платформа же, самая маленькая, использовалась как наблюдательный пост и хранилище.

— Попробуй, советую, очень хороший напиток. — обратился ко мне охотник снова, показывая при на кружку, что я еще держал в руке. — А вот тут мастерские, но сейчас их не используют, с металлами у нас туго, а если заводить кузню, сразу припрётся Червь, и всё тут поломает, они очень сильно реагируют на жар. А наткнутся тут на запасы корня, так пиши пропало, пока всё в округе не обожрут не успокоятся.

— Это ты имеешь ввиду горький корень?

— Да, именно его. Это наша жизнь, вынужденная жизнь, предки, чтобы спастись от смерти из-за огромного количества этера приспособились к нему и теперь мы едим его с рождения.

— Серьезно. И остановиться, как я понимаю, нельзя?

— А как? Мы начинаем с молоком матери, буквально. Кормящие женщины жуют корень и передают через молоко. Потом дети едят сами, каждый день, понемногу. К десяти годам каналы уже достаточно уплотнены, чтобы этер леса не убивал. К пятнадцати можно выходить на охоту и хватает одной небольшой порции в пару дней. Если не будешь есть, умрёшь.

— Как я понимаю, не всё так просто, да? Ты практик стадии закалки кожи, тут больше таких нет. — эта беседа была мне интересна, мы забрались на самый верх и тут было спокойнее и тише.

— Если перестать ест корень, то каналы начнут раскрываться. Медленно, за несколько месяцев, но будет переходный этап. Этер хлынет внутрь, и если ты не готов его принять, если тело не закалено достаточно, то тебя буквально разорвёт на части. Были случаи.

— А ты?

Он не ответил сразу.

— Я бросил есть корень полгода назад, — сказал он наконец, тихо, чтобы никто кроме меня не услышал. — Дед, конечно, был против, но нам тоже нужна сила иначе мы все тут сдохнем. Как ты справился при появлении здесь?

— У меня есть особый навык. — я почти не врал. — Внутренний, можно сказать врождённый, и он помог, а еще, Ба… Белый Дух, он забрал часть этера себе, пока я привыкал. А всё же, зачем вам сила?

— Горький Корень защищает, но он же и запирает нас. Мы не растём и не культивируем свой этер, понимаешь? Стоим на месте, из века в век. Третий шаг закалки считается потолком для корневика. Третий! А Глубинщики, которые корень не едят, доходят до пятого, и среди них есть практики каналов. Они сильнее нас, и с каждым годом разрыв растёт.

— Но как я понимаю, пока вы не враждуете.

— Пока. — Рен сжал перила так, что костяшки побелели. — Но Глубинщики расширяются. Им нужны ресурсы и территории для охоты. Наши территории. Пока мы торгуем и обмениваемся, но я видел, как их разведчики ходят по нашим тропам. Они считают нас слабыми. И они по-своему правы. Плюс, мы вымираем, нас становится меньше и они тоже видят это, а значит понимают, что в случае конфликта легко нас победят.

Мне было что на это ответить, но я промолчал. Чужие проблемы, как и чужая война мне не особо нравились, я за своё то будущее не мог спокойно говорить, а уж за чужое будущее. Мне нужно было дорасти до ступени Ядра и уйти через Крышку, а не решать демографический кризис лесных аборигенов.

Только вот молчать получалось плохо, потому что Рен смотрел на меня с тем жн самым выражением, которое я уже видел после поединка. С надеждой, которую он пытался спрятать и не мог.

— Ты ведь не просто боец, — сказал он. — Ты еще и рунный мастер. Настоящий! Научи нас! Помоги нам! Мы предоставим тебе все ресурсы, чтобы ты ни в чем не нуждался, и когда ты будешь готов, мы пойдем за сердцем матери и изменим яму так как нужно!

— Я уже говорил твоему деду, скажу и тебе. — я прервал энергичное выступление парня и остановил его. — Я здесь чужак, я не понимаю, что тут происходит и многие моменты для меня выглядят просто дико, особенно по сравнению с тем, что я видел за Ямой и где жил. Там тоже не просто, мягко говоря. Сильные правят над слабыми, такой мир и он такой везде. Я помогу вам чем смогу, я не против. Если ко мне относятся хорошо, то и я буду добр. Но идти за каким то сердцем, когда я даже не знаю, что это такое, это точно не по мне. Белого Духа можешь даже не спрашивать, мои мысли, это и его мысли.

На всякий случай, я свёл всё к Бабаю.

— А Кеш тебе ничего не рассказал?

— Только в общих чертах о том, кто здесь живёт, — пожал я плечами. — А так ничего особенного.

— Сердце Матери… — Рен замолчал на секунду, прикрыл глаза, и даже лицо его изменилось, будто он перестал быть собой. Голос, когда он заговорил, звучал ровно и механически, без его обычной горячности, он заученно повторял текст. — Управляющий узел третьего района сохранил целостность. Контур распределения мощностей активен, резервные накопители заполнены на семьдесят процентов от проектной ёмкости. Попытка перезапуска защитных формаций прошла успешно на внешнем кольце, однако центральный Страж перешёл в автономный режим с максимальным приоритетом периметра. Причина в очевидном критическом превышении допустимой концентрации внешнего этера. Страж классифицирует всё живое как угрозу и не допускает к управляющему ядру. Права доступа отозваны для всех уровней допуска ниже третьего. Мы не располагаем ключами третьего уровня. Вынуждены отступить и покинуть зону через незащищённый участок стены. Если не вернусь, передайте потомкам, Сердце цело. Сердце ждёт. Нужен тот, кого Страж пропустит.

Последнее слово повисло в воздухе, и Рен открыл глаза.

— Вот так, — сказал он хрипло и откашлялся. — Слово в слово. Ни убавить, ни прибавить.

Я молчал. Половину терминов я понял сразу, потому что они ложились на то, что я знал о рунных системах и формациях. Но некоторые моменты требовали пояснения.

— Откуда это? — спросил я. — Кто это записал?

— Никто не записывал. — Рен сел на перила, свесив ноги в пустоту, и потёр лицо ладонями. — Записей нет, и никогда не было. Мы не умеем писать, Корвин. Ни один Корневик не умеет. Буквы, которыми пользовались предки, утрачены ещё в первые столетия после Слезы, когда выжившие думали только о том, как не сдохнуть к следующему рассвету. Какие уж тут книги.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и я не торопил.

— Это передаётся по линии старейшин. От отца к сыну, от матери к дочери, если сына нет. Каждый старейшина каждой Развилки обязан выучить послание наизусть и передать следующему. Без изменений, и без каки-либо толкований. Просто слова, ровно в том порядке, в каком их произнесли когда-то. Дед вбивал их мне в голову с семи лет, каждый вечер, пока я не начал повторять их во сне. Я до сих пор не понимаю половины того, что говорю, когда их произношу. Управляющий узел, проектная ёмкость, уровни допуска… Для меня это пустые звуки. Для деда тоже, и для его отца, и для его деда.

— А для того, кто произнёс их первым?

— Его звали Корень. Так, во всяком случае, говорит предание. Он был одним из тех, кто выжил при падении Слезы. Только не из простых жителей, он разбирался. Он спустился в руины, когда лес ещё не вырос, а камни были горячими. Тогда этер стоял в воздухе так густо, что кожа покрывалась язвами за минуты и люди буквально сгорали заживо. Спустился, дошёл до чего-то, что назвал Сердцем, попытался запустить и не смог. Вернулся наверх, собрал уцелевших и произнёс эти слова. Потом умер. Через два дня, от ожогов и отравления этером.

Я кивнул и замолчал, переваривая услышанное. Картина складывалась неприятная, но логичная. Город погиб, но его инфраструктура, вернее одна из ключевых систем, уцелела. Сердце Матери, управляющий узел, способный видимо помочь и защитить, оказался не в доступе специалистов и получилось так как я вижу сейчас. Хреново получилось, откровенно говоря. Еще и Страж непонятный.