Деревня жила своей жизнью, повсюду мелькали фигуры и на нас особо внимания не обращали, пока сверху, с края нижней платформы не упала веревочная лестница и по ней, раскачиваясь не начал спускаться человек. Спускался он медленно, так как лестница ходила ходуном и ему приходилось цепляться двумя руками и ногами.

Когда он наконец спустился и неторопливо подошел к нам, я увидел перед собой высокого и сухого старика, выбритого наголо и всего покрытого татуировками в виде спиральных узоров. Одет он был так же, как Кеш, только на шее висело ожерелье из зубов, каждый размером с мой палец, неплохую зверушку завалил старик.

— Ну. — сказал он низким голосом, и чуть скрючившись упер правую руку в бок. — Наконец-то. А я уже думал придется самим к вам идти.

Кеш тут же выскочил вперед, и поклонился перед стариком.

— Кеш привел, видишь, Кеш сказал, и сделал, да-да-да! Старейшина Кривой Су…

— Завали уже, — ответил старик, не повышая голоса, — Я рад тебя видеть Кеш, но, когда ты говоришь, прибить тебя хочется. Я ж не слепой и не тупой, вижу кто стоит передо мной. Сходи наверх, там Манка пирогов испекла, потешь живот.

Кеш закрыл рот, и кивнул молча, при этом он вообще не расстроился таким обращением к нему, а довольно ловко обошел старосту и добравшись до лестницы пополз вверх. Старейшина, в отличие от меня, его полностью игнорировал.

— Кривой Сук, — представился он, протягивая мне руку. — Я старейшина Верхней Развилки, будешь смеяться, дам в лоб.

— Да я не собирался. — я пожал руку и представился в ответ, используя своё основное имя. — Корвин Андерс.

— Корявое имя, надо будет подобрать получше. — сказал Кривой. — Ты если что, сразу усеки, я говорю в глаза что думаю, а обижаться, удел дураков. Понял?

— Да у меня, как-то нет вопросов, я не пирог, чтобы всем нравиться.

— А вот тут уел, — усмехнулся старик. — Выжил, очухался и вполне себе живой, а ты молодец, правда мои парни обиделись на тебя, что ты рогачей бьешь чище чем они, говорят одним ударом кладёшь, не врут?

— Бывает. — ответил я уклончиво. — Кеш сказал, что мы будем у вас гостями.

Я показал глазами на Бабая, который, видя, что никто им не интересуется, разлегся посреди поляны, и деловито грыз какую-то палку, где только нашел.

— Белый Дух знает, что делает. — ответил тот, — Кто мы такие чтобы стоять у него на пути, он пришел в гости и будет вести себя так как хочет. А ты человек при нём, как правильно сказал Кеш, толмач.

Молоко.

Я даже не сомневался, но спросить сразу про молоко постеснялся, да и вообще, о чем говорить дальше не знал.

— Да и вообще, стоим тут как дураки, будто у нас ни выпить, ни закусить нечего. Пошли, приглашаю тебя в нашу скромную обитель, Белый дух и его толмач, уж мы найдём чем вас угостить.

— А молоко у вас есть?

— И молоко и сливки и сыр на постном масле. — хыкнул Кривой. — Мой дед рассказывал, что его дед видел такого, когда был молодым. Белого зверя, который пришёл из-за Крышки. Потом начался хороший сезон, рогачи плодились как бешеные, Корневые Черви ушли на юг, и три года подряд никто не помирал от Гнилой Лихорадки.

— Это совпадение, — сказал я.

— Может и совпадение, — Кривой Сук пожал плечами. — А может и нет. В Яме совпадений не бывает, парень. Тут всё со всем связано, этер не даёт ничему быть просто так. Но ладно, — он хлопнул в ладоши, — Наверх пойдём? Или Белый не лазает?

— Не лазает, — подтвердил я.

— Ну и ладно. Тогда сюда.

Он повёл нас не к лестнице, а вокруг одного из деревьев-исполинов, к его дальней стороне, где обнаружился настоящий пандус, сколоченный из выструганных досок, с перилами из лиан, поднимавшийся по стволу до самой нижней платформы. Широкий, в два шага, и достаточно пологий, чтобы по нему мог подняться даже Бабай.

— Для грузов делали, — пояснил Кривой Сук, заметив мой взгляд. — Приходится порой и так спускаться, да и наверх таскать приходится разное. Ну и для стариков вроде меня, у которых колени уже не те. — Он усмехнулся.

А наверху нас уже ждали, мужчины и женщины, а также несколько детей, все смуглые, черноволосые, и многие покрыты похожими татуировками как у старейшины.

— Чего вылупились? Делать нечего? Так я найду. — заорал на них Кривой резко. — Свалили нахрен отсюда, пока палку не взял, вечером всё узнаете. Пошли.

Нас завели в один из домиков, разделённый на несколько небольших комнатушек, где ничего не было, ни кровати, ни полок, но судя по мягкой подкладке под ногами, сидеть тут было удобно, да и сам старик, тут же уселся на пол у стены и приглашающе махнул рукой. Бабай не заставил себя ждать, ему особо без разницы, где лежать было, а я постарался сесть так чтобы смотреть что происходит снаружи, дверей в домиках не водилось.

— Ну вот и нормально поговорим, наконец-то. — выдохнул Кривой, морща лицо. — Все эти традиции и прочая дурь, так много сил отнимает и так бесит, что вообще ничего не хочется. Давай, Корвин, рассказывай, как ты сюда попал, за какие преступления?

— А вот и не угадал, — я тоже на вы не стал с ним общаться, и отвечал спокойно и немного дерзко. — Зажал меня враг возле портала, некуда деваться было. Так что никаких преступлений, я здесь совершенно случайно.

— Ну хорошо, коли так, — Кривой Сук кивнул головой соглашаясь. — Голодный?

— Не откажусь.

Кривой Сук хлопнул в ладоши дважды, коротко и резко, из-за стенки тут же появилась женщина, крепкая и широкоплечая, с таким выражением лица, будто она заранее была недовольна всем, что ей предстоит увидеть. Она окинула меня взглядом, задержалась на Бабае, чуть смягчилась и исчезла, не сказав ни слова.

— Манка, — пояснил Кривой. — Жена моя. Готовит так, что помрёшь от счастья, а характер такой, что помрёшь от страха. Тридцать лет живём, и каждый день как первая охота.

Через минуту перед нами появились глиняные миски. В одной лежала каша из чего-то, напоминающего крупу, густая, с кусками мяса. В другой были лепёшки, тёмные и плотные, еще пахнущие дымом. И отдельно, в широкой плошке, стояло молоко, белое, густое, от которого Бабай поднял голову так резко, что чуть не опрокинул миску с кашей.

Молоко-молоко-молоко.

— Тихо ты, — я перехватил плошку и поставил перед ним. Байшоу сунул морду и начал лакать с таким остервенением, будто не пил молока всю жизнь, хотя, по сути, так оно и было, с тех пор как мы покинули долину мастера Цао.

— Козы? — спросил я, кивнув на молоко.

— Рогачихи, — ответил Кривой кивая своим мыслям и наблюдая за Бабаем с выражением, которое я бы назвал удовлетворённым. — Молодых ловим, приручаем. Не все приручаются, но те, что приручаются, дают молоко. Мясо тоже, когда состарятся. Ничего не пропадает.

Каша оказалась горячей и неожиданно вкусной, с пряным привкусом, который я не мог определить. Мясо было мягким, разваренным до такого состояния, что разваливалось на волокна, и после двух недель собственной стряпни на костяной горелке это казалось пиром. Я ел молча, стараясь не торопиться, хотя желудок требовал запихнуть всё разом.

Кривой Сук не торопил. Сидел, привалившись к стене, и жевал лепёшку, наблюдая за мной с тем спокойным вниманием, которое бывает у людей, привыкших оценивать других по мелочам. Я это чувствовал и не пытался произвести впечатление, просто ел.

Когда миска опустела, а Бабай вылизал плошку до зеркального блеска и улёгся, положив морду на лапы с выражением абсолютного блаженства, Кривой заговорил.

— Ну вот. Теперь по делу. Ты говоришь, случайно сюда попал. Верю, не верю, неважно, ты здесь, и это факт. Вопрос в другом. Что дальше?

— Выбраться, — ответил я без колебаний. — Мне нужно вернуться.

— Все хотят выбраться, — Кривой Сук хмыкнул. — Кроме тех, кто тут родился. Мои люди, Корневики, мы тут живём, это наш дом. А вот Осколки, те да, рвутся наружу, каждый второй план строит. Глубинщики тоже, хотя те больше для вида, им внизу слишком хорошо, чтобы по-настоящему уходить. Но выбраться… — он покачал головой. — Это не так просто, как кажется.