Будь в деревушке хотя бы несколько тысяч жителей, проблемы с практиками и их работой не было бы совершенно. Но в данном случае, деревушка была при смерти, и это было очевидно, стоило рассмотреть поля.

Я присмотрелся и поморщился. Даже отсюда, с холма, было видно. Правильные прямоугольники земли справа от деревни, огороженные низкими межами. Зелёные, значит что-то растёт. Но тускло, неравномерно, полосами. А между полей, черные проплешины-пятна. Чёрные, мёртвые пятна, где даже самая упрямая сорная трава не могла пробиться.

— Проклятые пятна, — сказал я.

— Ага. — Инь Син цокнул языком.

— Кто-то их чинил неправильно.

— Именно то, о чём я говорил.

Я взялся за поводья крепче. Где-то внутри, в том месте, где живёт профессиональная гордость рунмастера, вспыхнула тихая злость. Не на деревенских, а на ситуацию. Двадцать два года без нормального мастера. Двадцать два года кривой латки на кривой латке, пока цепи не превратились в паразита, жрущего землю. Это было… обидно. Им бы было лучше, если тут вообще их не было, чем такие поломанные.

— Поехали, — сказал я.

Мы спустились с холма. Дорога к деревне была узкой, с глубокими колеями, и повозка шла медленно, раскачиваясь на ухабах. Бабай выбрался из-за пазухи, устроился у меня на коленях и смотрел вперёд с выражением первооткрывателя.

Нас заметили. Конечно заметили, деревня не город, тут каждый чужой как мировое событие. К тому времени, как мы подъехали к околице, нас уже встречала делегация. Трое мужчин, крепких, загорелых, в рабочей одежде. Один постарше, с седой бородой, опиравшийся на палку, но не от слабости, а скорее по привычке. Палка, судя по следам на дереве, служила ему не столько тростью, сколько аргументом в спорах.

— Добрый путь, странники, — сказал седобородый, и тон его был вежливый, но глаза — настороженные. Выглядели мы слегка не стандартно, как внешне, так и по одежде. — Ивовый Брод рад гостям, но нечасто видит повозки с горной стороны.

— Добрый день, уважаемый, — ответил Инь Син, и я не поверил своим ушам.

Голос его изменился полностью. Тембр остался прежний, но интонации стали другими. Мягче, певучестью, такое я слышал между торговцами на ярмарках. Никакой язвительности или яда. Простой, приветливый человек, немного уставший с дороги. Я бы сам ему поверил, если бы не знал, кто он.

— Мы из Секты Серебряного Серпа, — продолжил Инь Син, спрыгивая с повозки и прикладывая правую руку к левому плечу. Поклон в пояс, глубокий, уважительный. — Земля помнит тех, кто её кормит.

Повисла тишина. Седобородый уставился на Инь Сина так, как будто перед ним только что сосна заговорила.

— Серебряный… — начал он и осёкся. Переглянулся с двумя другими. Один из них, помоложе, с широким рубцом через лоб, нахмурился, как будто пытался вспомнить что-то давно забытое. — Серебряный Серп? Ваша секта? Это…

— Знаю, знаю. — Инь Син поднял руки ладонями вверх, и улыбка его была виноватой, искренне виноватой, честное слово, я бы расплакался, если бы не знал его поближе. — Мы… немного задержались. Прошу прощения от лица всей секты, уважаемый старейшина. Обстоятельства были… непростые.

— Немного задержались? — седобородый наконец пришёл в себя. — Мой отец писал это приглашение! Мой отец! Он умер пятнадцать лет назад и до последнего дня ждал мастера! Двадцать лет!

— Двадцать два, — мягко поправил Инь Син. — Я знаю. И мне стыдно. Мне, от имени секты, очень стыдно. Если позволите объяснить…

— Объясняй! — Седобородый стукнул палкой о землю, и в этом жесте было столько накопленной за двадцать с лишним лет обиды, что мне стало искренне неловко.

— Те мастера, которых отправили к вам, — Инь Син понизил голос, и лицо его стало скорбным, не фальшиво скорбным, а именно так, как бывает у человека, который много раз видел смерть и научился говорить о ней с тихим достоинством, — не дошли. Муж и жена, двое прекрасных умнейших практиков. Их нашли на тракте. Духовный зверь. Волк-туманник. Беда-беда.

Тишина стала другой. Тяжёлой, люди прекрасно понимали потери.

— Секта узнала через год, — продолжил Инь Син. — К тому времени уже… вы понимаете, как бывает. Другие заказы, другие деревни, мастеров мало, а дел много. Приглашение потерялось в канцелярии, как это обычно бывает. Бумаги, знаете ли, уважаемый, они имеют свойство тонуть в других бумагах. Только в этом году, при ревизии архива, обнаружили, что Ивовый Брод так и не получил мастера. Отправили нас. Я — торговый представитель и координатор, а вот он, — жест в мою сторону, — мастер Тун Мин, рунный инженер секты, специалист по полевым цепям.

Я слез с повозки, приложил правую руку к левому плечу и поклонился.

— Земля помнит тех, кто её кормит, — сказал я.

Седобородый смотрел на меня. Долго. Потом на Инь Сина. Потом снова на меня. Потом на повозку, на Бабая, который высунулся и разглядывал крестьян с профессиональным любопытством, и обратно на нас.

— Молодой, — сказал он наконец.

— Талантливый, — парировал Инь Син.

— А этот? — Кивок на Бабая.

— Духовный зверь мастера. Не опасен, если не трогать, но не рекомендую подходить с резкими движениями. Молодой, нервный, может… проявить характер.

Бабай, словно подтверждая, зевнул, показав ряд мелких, но очень острых зубов. Один из крестьян отступил на шаг.

— Ладно, — сказал седобородый. Палка в его руке перестала стучать. Плечи немного опустились, и вместе с ними опустилась стена настороженности. Не совсем, не до конца, но достаточно. — Двадцать два года. Лучше поздно, чем никогда, как говорил мой отец. Звать меня Шэн Бо, старейшина Ивового Брода. Размещу вас в гостевом доме, он пустует давно, но крыша цела. Лошадей примут, повозку тоже. А завтра утром покажу поля.

— Я бы хотел посмотреть сегодня, — сказал я, и это было не ради легенды. Профессиональное любопытство жгло.

Шэн Бо посмотрел на меня с новым выражением, чуть удивлённым, чуть уважительным. Мастер, который хочет работать, а не отдыхать с дороги. Это ему понравилось.

— Тогда пойдём, — сказал он. — Пока свет есть. Цепи лучше смотреть при свете. В темноте они… иначе выглядят.

Это было мягко сказано. При свете дня они были кошмаром.

Мы шли по меже между двумя полями, и я чувствовал цепи под ногами. Буквально чувствовал, через подошвы сапог, через тот шестой или семьдесят шестой орган чувств, который развивается у рунмастера после нескольких лет работы с рунами. Этер в земле тёк, но тёк неправильно.

Рунные цепи, вбитые в межевые камни, тянулись сквозь землю паутиной линий, которые я ощущал как тусклое свечение. Основа была старой, и видно было, что положили её мастера, настоящие. Рисунок имел логику, красивую, замкнутую, с узлами накопления по углам полей и центральным распределителем у колодца. Двадцать два года назад это работало. Наверное, работало отлично.

Сейчас из четырнадцати узлов дышали семь. Три были мертвы полностью. Четыре — развёрнуты, и вот от них шла беда. Они не давали этер земле, они тянули его из неё, как пиявки. Чёрные пятна, которые я видел с холма, были именно над этими узлами.

— Кто чинил? — спросил я Шэн Бо.

Старейшина поджал губы.

— Фэн Чу. Наш шаман. Молодой был, когда начал. Сейчас ему пятьдесят, полжизни провёл на этих полях. Делает что может.

— Я бы хотел с ним поговорить.

— Он… — Шэн Бо замялся. — Он не очень любит чужих. Тем более мастеров из сект. Считает, что они… ну, знаете, как бывает. Пренебрегают простыми людьми.

— Я простой человек, — сказал я.

— Ты рунмастер, — возразил Шэн Бо. — Для Фэн Чу это как…

— Как богач, который пришёл в дом к бедняку и критикует мебель? — подсказал Инь Син, подходя со стороны. Он, оказывается, всё это время шёл чуть позади, разглядывая дома и жителей с тем рассеянным, невинным видом, который был лучшей маской дознавателя.

— Вроде того, — признал Шэн Бо.

— Мастер Тун Мин не будет критиковать, — заверил Инь Син. — Он будет хвалить. Искренне. Потому что-то, что ваш Фэн Чу делал двадцать два года — это не плохая работа. Это подвиг. Правда, мастер?